Олег Витальевич Таругин 
Волкодавы СМЕРШа. Тихая война

Война. Штрафбат. Они сражались за Родину – 

«Волкодавы СМЕРШа. Тихая война / Олег Таругин.»: Яуза-пресс; Москва; 2017
ISBN 978-5-9955-0934-9
Аннотация

Его война началась на рассвете 22 июня 1941 года. Младший лейтенант погранвойск Александр Гулькин был одним из тех, кто принял первый, самый страшный удар перешедшего границу противника. Застава продержалась до позднего вечера, сдерживая натиск многократно превосходящих сил, погибнув практически в полном составе. Чудом выйдя к своим, Александр оказывается в учебном лагере Управления Особых Отделов, будущего легендарного СМЕРШа.
У особой группы контрразведки своя «тихая» война – схватки с немецкими парашютистами-диверсантами, захват агентов Абвера. Война, о которой не напишут в газетах фронтовые корреспонденты, но которая не прекращается ни на день, ни на час.

Олег Таругин
Волкодавы СМЕРШа. Тихая война

Автор считает своим долгом напомнить, что описанные в книге события в определенной степени выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Действующие лица романа и названия некоторых географических объектов также вымышлены, и автор не несет никакой ответственности за любые случайные совпадения.

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru ). Отдельная благодарность Вячеславу Салину, Алексею Владимировичу «Иванову», Алексею Тычкину, Сергею Павлову, Игорю Черепнёву, Владиславу Стрелкову, Александру Оськину, Евгению Попову, Борису Батыршину за конструктивную критику и помощь в работе над книгой. Огромное спасибо, друзья! 

Пролог

Секретно. 
Циркулярно, командирам ОКР «СМЕРШ» 
Центрального, Воронежского, Степного фронтов 

«В  связи с подготовкой немецким командованием наступательной операции, которая ориентировочно должна начаться в десятых числах июля, в районе значительно возросла активность разведывательно-диверсионных групп противника, преимущественно из числа парашютно-десантных подразделений. Целью является вскрытие мест дислокации советских войск, штабов, складов боепитания и ГСМ, подготовка и проведение диверсий на путях сообщения, железнодорожных станциях и коммуникациях связи. Оперативным частям и отрядам особого назначения «СМЕРШ» принять активное участие в розыске и ликвидации вражеских ДРГ. Особое внимание обратить на захват командиров групп и радистов, являющихся ценными источниками информации. Действовать скрытно, не привлекая излишнего внимания, в том числе со стороны советских войск. Для выполнения задачи разрешено использование любых методов. Командованию размещенных в зоне проведения операции линейных частей Красной Армии, военной разведки и контрразведки оказывать любое возможное содействие. К выполнению задания приступить немедленно». 
Начальник ГУКР «СМЕРШ» комиссар ГБ 2-го ранга Абакумов В. С. 

Начало июля 1943 года 

–  Чего-то долго они, а, командир? Уж должны были появиться. Может, мы с лежкой прогадали, не там ждем? – Не потревожив ни одной ветки, мамлей Максимов одним коротким движением размял затекшие мышцы, в следующее мгновение снова превратившись в ничем не примечательную кочку на поросшем колючим кустарником краю оврага. Говорил он тихо, практически одними губами – нормальный человек и в метре ни слова не разберет, решит, ветер в листве шебуршит, – однако прекрасно знал, что лейтенант Гулькин его слышит. Разумеется, так и оказалось:
– Лежи себе, не рыпайся, мало ли чего у фрицев по дороге случилось. Задержались, бывает. Другой дороги тут все одно нет, или овраг с нашей стороны обходить, или понизу идти. А понизу да с грузом они идти точно не захотят, сам ведь видел – грязюка чуть не по колено, спасибо ручейку и недавним дождям. Ну, а полезут сдуру – все равно услышим, когда на наши хитрушки напорются. Хоть это и нежелательно, тогда по-тихому уже не сработаем.
Слева раздался негромкий, на самом пределе слышимости, тройной металлический стук обушком ножа по пистолетному затвору. Костя Паршин, занимавший позицию в недалеких зарослях на левом фланге засады, передавал сигнал: «Внимание, вижу противника». Вот и гости долгожданные пожаловали, напрасно Макс так переживал. Вышли в точности туда, где их и ждали. Вот и хорошо, не придется за ними по лесу бегать. Хотя что тут леса – не Белоруссия, чай, где он два года тому впервые с фашистскими гадами столкнулся, и даже не подмосковные леса, где с парашютистами познакомиться довелось…
Аккуратно поведя биноклем, старший группы без труда обнаружил показавшихся на противоположном краю не слишком глубокого, но достаточно широкого оврага «гостей». Один, два, три… пять. В точности как им и сообщили, когда в середине ночи по тревоге подняли: пятеро парашютистов выбросились перед рассветом примерно в десяти кэмэ отсюда. Предположить, куда пойдут и где их можно перехватить, было уже делом техники. Благо местность знакомая, неоднократно хоженая-перехоженая, а кое-где и на брюхе исползанная. Да и карты имеются. А уж работать с ними их туго учили, ночью разбуди – ни одного условного обозначения не перепутают.
Гулькин подкрутил колесико фокусировки, приглядываясь.
От прыжковых комбинезонов и ребристых, словно танкистские шлемы, наколенников фрицы уже избавились, оставшись в серо-зеленой униформе с объемными карманами и высоких прыжковых ботинках на толстых резиновых подошвах. Подсумки с запасными магазинами перевесили с голеней на ременно-плечевые системы, облегчая ноги для долгого перехода. Головы прикрывают затянутые матерчатыми чехлами десантные шлемы без закраин – чтобы не сорвало воздушным потоком во время прыжка и не запутались стропы раскрывающегося купола. Под охватывающие каски полоски ткани вставлены свежесломанные ветки с еще не успевшими засохнуть листочками.
Вооружены все автоматами, знакомыми до последнего винтика «МП-40», которые и осназовцы с удовольствием использовали при необходимости; у двоих оружие висит поперек груди, пистолетной рукояткой вправо, у остальных – вдоль туловища стволом вниз, под правой рукой. Все правши? Однозначно. Да и кобуры специального «десантного» образца тоже подвешены под рабочую руку. Что ж, прекрасно, значит, правильную позицию заняли. Из прочего оружия – по крайней мере, того, что на виду, – засунутые рукоятками за поясной ремень гранаты и ножи. За плечами четверых – объемные ранцы, нужно полагать, со взрывчаткой, дополнительными боекомплектами и пайками, у пятого, самого крупного из всех – угловатый короб портативной рации. Так, с этим ясно. Кто командир? Экипировка у паршей практически одинаковая, так сразу старшего и не определишь. Скорее всего, третий, он и постарше будет, и ведет себя соответствующе. Вон как только что идущего первым диверсанта за что-то отчитал – аж морда на миг праведным гневом перекосилась. Да, точно он, нечего и гадать. С такого расстояния знаки различия, конечно, не разглядишь, но сомнений практически не осталось. Все, начинаем…
– Макс, передай ребятам, работаем по обычной схеме. Командир идет третьим, радист – замыкающим. Этих, кровь из носу, брать живыми. Остальных – в расход или как получится. Начинаю я, ориентир – как только они вон до той березки дотопают. Первые двое – мои. И чтобы без лишних телодвижений! Не расслабляться, фашист еще свеженький и полный сил, только второй переход, даже не вспотели пока всерьез. На все про все – две минуты. Максимум. Желательно в одну уложиться. И глядите, чтобы гости в овраг не ломанулись, догоняй их потом по грязи. Замерли, ребятушки, ждем сигнала.
Немцы шли грамотно, так запросто и не подберешься – заметят. И дистанцию правильно выдерживают, и за флангами с прочим тылом приглядывают со всем тщанием. Поэтому старлей и выбрал для засады именно это место. Хочешь не хочешь, а, пробираясь сквозь густые колючие заросли, немцы в любом случае ослабят внимание. А после выйдут на небольшую полянку, с трех сторон ограниченную все тем же кустарником. Где они их и примут, атаковав справа  – не зря ж он именно тут бойцов разместил. Преимущество, конечно, небольшое, крохотное даже, – но в подобных играх та доля секунды, которой паршу не хватит, чтобы ствол на нужный угол довернуть, порой целой жизни стоит.
Зашевелились ветви, и идущий первым диверс осторожно выглянул на открытое место. Поднял сжатый кулак, подавая товарищам знак остановиться. Огляделся, настороженно зыркая глазами из-под среза надвинутого по самые брови шлема. Гулькин ждал, привычно слившись с землей: дело обычное, если нужно, и часами может так лежать. Бывали моменты, знаете ли.
Наконец гитлеровец решил, что все в порядке, и разрешающе отмахнул ладонью, первым выходя на поляну. Поправил висящий под рукой автомат, скорее автоматически, нежели по надобности. Коротко передернул плечами, возвращая на место съехавшие лямки зацепившегося за колючие ветки ранца. До молодой березки, лениво шелестящей тронутой летним зноем листвой, ему оставалось метров пять, не больше. Приготовились.
Палец лейтенанта беззвучно отвел назад ребристое колесико курка «ТТ», локоть левой руки коснулся рукояти засунутого за ремень трофейного «вальтера». Нормально, при первом рывке не выскользнет, а дальше уж и неважно станет, поскольку счет пойдет на доли секунды. Да и не придется им много стрелять, если все нормально срастется. И одного магазина хватит. Автоматов ни у кого из осназовцев не было, только пистолеты или – по желанию – револьверы, порой оснащенные глушителями-«брамитами». Особенность профессии, так сказать: офицер, постоянно таскающий с собой в тылу «ППШ» или, тем паче, трофейный «машинепистоль», порой вызывает ненужное внимание  со стороны окружающих, пусть даже они трижды бойцы Красной Армии. А ненужное внимание – самое последнее, о чем мечтает сотрудник особой группы СМЕРШа, знаете ли! Потому пистолеты предпочтительнее, один в кобуре, как и положено по форме, другой (или другие)… да где угодно, собственно, лишь бы в глаза не бросался.
Напрягшись, словно взведенная боевая пружина, Гулькин в крайний раз проиграл в уме партитуру будущей схватки. Вроде все в порядке, должно нормально срастись. Возьмут фрицев как миленьких, куда денутся. Лишь бы новенький, младший лейтенант Васютин, не напортачил, все-таки впервые на задание идет. На тренировках вроде бы хорошо себя показал, а как на деле будет? Вот сейчас и поглядим. Плохо только, что Антону достался именно радист – уж больно здоровенный, сволочь, настоящий бугай. Но изменить уже ничего нельзя, согласно плану, замыкающий именно на нем…
Парашютист сделал шаг, другой. Следом выбрался из зарослей, раздраженно потирая оцарапанную веткой щеку, второй. У этого «МП-40» висел на груди, на присобранном, чтобы оружие не болталось на уровне пуза, ремне. Сейчас появится командир группы – и можно брать. Первый как раз до березки дотопает. Да и остальные на открытое место выползут. Дотопал, вражина. Пора!
Оттолкнувшись опорной ногой, лейтенант Саша Гулькин, позывной «Птица», взмыл с земли, раскидывая маскирующие лежку ветви. Следом рванулись еще три такие же размытые и очень быстрые тени, облаченные в «лохматые» самодельные масккостюмы, надетые поверх обычной двухцветной «амебы». Заметив боковым зрением движение, парашютист начал было разворачиваться в сторону столь неожиданной опасности, но было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Пистолет в руке Александра коротко дернулся, выплевывая стреляную гильзу, и гитлеровец, взмахнув руками, начал заваливаться назад, отброшенный почти полутонным ударом. На пару сантиметров ниже среза каски, в аккурат на уровне переносицы, темнело совсем небольшое, почти незаметное на первый взгляд отверстие.
Продолжая движение, лейтенант кувыркнулся вперед, плечом подсекая колени второго номера. Фриц охнул от неожиданности, отмахнул автоматом – и когда только успел сорвать с плеча? Неплохая реакция – и полетел мордой вниз. В точно отмеренный момент напоровшись грудью на выставленный Гулькиным нож разведчика, заточенный до бритвенной остроты. Диверсант сдавленно булькнул, выгибая дугой спину, – и обмяк. Сашка отпихнул труп – ну, да, уже именно труп, поскольку попал, куда и планировал, лезвие вошло точно между четвертым и пятым ребром слева – и рывком бросил собственное тело в положение для стрельбы с колена. Впрочем, помогать пацанам не понадобилось – все тертые, не первый перехват, ага. Ну, кроме новичка, разумеется. Максимов, в прыжке подбив командира группы под колени, крутанул в горизонталь, заплетя ноги, и сейчас уже восседал на спине, грубо заламывая тому руку болевым приемом. «Хоть бы кисть не сломал, – мельком подумал Гулькин. – Нянчись потом с увечным».
Паршин, двумя выстрелами завалив четвертого, бросился на помощь товарищу. Судя по тому, как падал подстреленный фриц – вглухую, одна пуля в голову, другая в грудь. Да и не промахиваются такие, как они, с нескольких-то метров. Даже в движении, даже из самого немыслимого и неудобного положения. Идущий в арьергарде радист, в отличие от камрадов, имел в распоряжении чуть больше времени – секунды полторы, если так прикинуть. Прянув в сторону, он одним движением сбросил на землю рацию, сорвал с плеча «машинепистоль» и успел дать в сторону Васютина – четвертого бойца особой группы – короткую очередь. Одна из пуль дернула рукав комбеза, другая чиркнула по шее, но это уже ничего не могло изменить: сбив пытавшегося нырнуть обратно в заросли противника с ног, младлей навалился сверху, обеими руками схватив автомат за ствол и пистолетную рукоять и прижимая оружие к груди фашиста. Из пробитой шеи осназовца хлестала кровь, заливая камуфляж. Но немец ожидал чего-то подобного: ударом выставленного перед собой колена отбросив раненого бойца, он попытался подняться на ноги. Вражеский автомат Васютин так и не выпустил из рук, ухитрившись сорвать с плеча диверсанта ремень.
Паршин, глухо выругавшись, поднял пистолет, собираясь стрелять, причем явно не по конечностям. Но лейтенант, заорав: «Не сметь!», успел первым, прострелив фрицу голень. Нога подломилась, и тот снова рухнул на землю, подвывая от боли.
На этом короткий, продлившийся не дольше минуты, бой и закончился.
– Осмотреться, – прохрипел Гулькин, пряча оружие в кобуру и бросаясь к раненому. – Макс, пленных пакуй. И подстреленного фрица перевяжи, уходим быстро, пять минут – и нас тут не было.
Подскочив к лежащему на спине Васютину, с размаху плюхнулся на колени, дергая из кармана перевязочный пакет. Что дело плохо, он и без того видел: простреленный навылет бицепс – фигня, достаточно обычной тугой повязки. Но вторая пуля, судя по всему, перебила сонную артерию, вон как беднягу кровищей заливает. Зажав ладонью окровавленную шею товарища, рванул зубами обертку индпакета:
– Костя, ко мне. Помоги.
Вдвоем с Паршиным кое-как перевязали товарища, вроде бы остановив кровь. На курсах оказания первой помощи их учили, что в подобной ситуации нужно наложить своего рода жгут, но так, чтобы не передавить артерию с противоположной стороны. Поэтому, закинув руку со здоровой стороны за голову, наложили давящую повязку через подмышку. Вроде получилось, но в благополучном исходе лейтенант уверен не был: Васютин уже потерял сознание, да и кожа его бледнела буквально с каждой секундой. Потеря крови и болевой шок, мать их. А до своих, кстати, почти три кэмэ по пересеченке… Дотащат ли? Еще и радист ранен, а так мог бы помочь… ну, твою ж мать! Так все здорово начиналось, и немцев точно вычислили, и взяли практически идеально. Что ж Васютин так лопухнулся-то? С другой стороны, не особо Антон и виноват: кто ж знал, что радист именно замыкающим пойдет, а не в середке? Гулькин, когда бойцов размещал, специально «молодого» крайним поставил. Думал, завалит своего – и все. А парню пришлось на захват идти, импровизируя на ходу…
– Костя, помоги Максу. Ранцы прошмонайте, если что ценное – забираем с собой. Остальное бросить. Трупы осмотреть – и в овраг, вещи, стволы – туда же, замаскировать ветками, по возможности вернемся позже, заберем оружие и мелочевку. Иди, я пока пару слег срублю, носилки из фрицевских плащ-палаток сделаем.
– Думаешь, донесем? – Паршин был мрачен, словно туча.
– Если сильно повезет, – буркнул Александр, с остервенением оттирая окровавленные ладони о траву. – Очень сильно. – И сдавленно рявкнул, теряя терпение: – Бегом давай, время теряем!
Следующие несколько минут пролетели незаметно. Пленных надежно связали – так, чтобы могли самостоятельно передвигаться, но не более того. Раненому радисту наложили повязку – повезло, пуля прошла между костями голени, не раскрошив ни одной из них, так что идти он мог сам, опираясь на плечо камрада. Больно, конечно, ну да что делать? Жить хочет – помучается немного. Поскольку альтернативы нет – на себе его никто тащить не станет.
Пока товарищи инспектировали содержимое ранцев, Гулькин соорудил из стволов молодых деревьев и пары камуфлированных брезентовых плащ-палаток импровизированные носилки, на которые уложили так и не пришедшего в сознание Васютина. Рацию навьючили на командира диверсионной группы, тем самым еще больше ограничив его свободу движений: попробуй-ка подергайся с грузом на спине и повисшим на плече едва ковыляющим раненым. Тем более что отлично знающий немецкий Александр сразу предупредил: «Будешь делать глупости – прострелю колени и локти и оставлю в лесу. Живым, возле муравейника. А потом вернусь обратно, посмотреть, что от тебя осталось. Обо всем, что нам нужно, мы и от твоего товарища сможем узнать. Понял, нет?»
Несколько секунд гитлеровец буравил его лицо прищуренными серо-стальными глазами, всем своим видом выражая презрение – еще бы, какой-то унтерменьш посмел ТАК разговаривать с истинным арийцем, офицером элитного подразделения.
– Похоже, нет… – с ленцой в голосе протянул лейтенант. И нанес всего один короткий удар сложенной лодочкой ладонью в нужную точку. Немец охнул, ломаясь в поясе, и упал на колени, тщетно пытаясь протолкнуть в легкие хоть немного воздуха. Выждав несколько мгновений, Гулькин захватил его подбородок бурыми от крови пальцами, больно сжав нижнюю челюсть в месте выхода нервов, и запрокинул голову, взглянув в побагровевшее лицо:
– Теперь понял? В глаза смотреть, падаль!
На сей раз поединок взглядов не продлился и секунды – фашист первым отвел глаза и коротко кивнул, потихоньку восстанавливая дыхание. В том, что этот с трудом сдерживавший ярость русский поступит именно так, как обещал, он теперь абсолютно не сомневался…
– Готовы? – Гулькин оглядел товарищей. – Макс, пленные на тебе, гляди в оба. Мы с Паршиным первыми Антона понесем. Меняться станем каждые полчаса. Вопросы? Нет? Тогда вперед. Костя, давай, взяли.
– Взяли, командир. – Паршин первым наклонился к носилкам.
И тут же выпрямился, растерянно заморгав:
– Командир, тут это… Антоха, похоже, того, помер…
Опустившись на колени, Александр коснулся ладонью липкой от начинающей подсыхать крови шеи товарища, не ощутив под пальцами даже самого слабого биения. На всякий случай рассек ножом куртку, приникнув ухом к груди. Тишина. Все, отмучился, бедняга…

Глава 1

Мл. лейтенант Александр Гулькин. Июнь 1941 года 

Младлей погранвойск Сашка Гулькин вполне обоснованно считал себя счастливчиком. Поскольку мог погибнуть еще в детстве, когда вместе с друзьями отправился искать приключений на железнодорожный перегон, где поезда притормаживали перед крутым поворотом. И при должной сноровке можно было успеть забраться на тормозную площадку вагона или платформу и прокатиться с ветерком пару километров. А потом с победным воплем сигануть на скорости с высоченной песчаной насыпи – если правильно сгруппироваться, даже ноги не подвернешь.
Как уж там все произошло, он помнил плохо, поскольку прилично ударился головой и почти месяц пролежал в больнице, но суть была в том, что он сорвался. То ли нога соскользнула с ржавой ступеньки, то ли рука подвела, не успев ухватиться за поручень, но он полетел под колеса, прямиком в щель между соседними вагонами. Но в тот день ему немыслимо повезло: зацепившись плечом за лязгающий неумолимым прессом буфер, упал аккурат между рельсами. И поезд прогрохотал поверху, лишь запорошив распластанное на шпалах тело угольной пылью и унеся неведомо куда почти новую кепку. Впрочем, сам он этого не видел, отключившись от удара, – пацаны позже рассказали, уже после того, как к нему в палату посетителей пускать стали.
После возвращения из больницы, получив полную порцию отцовских ременно-задничных наставлений и молчаливого материнского осуждения, Сашка твердо решил завязать с подобными глупостями. Даже учебу подтянул, уделив особое внимание иностранному языку, по которому к концу года едва-едва на троечку выходил. Что особенно расстраивало мать, как раз таки учительницу того самого иностранного, суть – немецкого. Не в его школе, разумеется, только этого не хватало, в соседней. Язык пошел неожиданно неплохо – то ли открылись некие скрытые резервы, то ли башкой о шпалы очень выгодно приложился. В тот момент он и представить не мог, насколько это пригодится в недалеком будущем.
Заодно и спортом всерьез занялся, записавшись сразу в несколько секций. Даже с парашютной вышки пару раз сиганул. Как ни странно, лучше всего ему давалась пулевая стрельба. Так что допризывник Гулькин вскоре стал завсегдатаем стрелковой секции ОСОАВИАХИМ, а там и нормы сначала БГТО, а затем, когда возраст позволил, и ГТО сдал. И долгожданный значок «Ворошиловский стрелок», набрав положенное количество очков, получил. После чего окончательно решил связать жизнь с армией. Отец, простой фрезеровщик и ветеран Гражданской, комиссованный из армии по ранению и до сих пор хромающий, был доволен, мать – наоборот. Поскольку мечтала для сына о совсем ином будущем. Но мужская половина семьи осталась непреклонной, а мнения двух младших сестренок никто не спрашивал. Вот только к железной дороге он с тех пор относился… ну, скажем так, с некоторым недоверием…
Второй раз он должен был погибнуть на рассвете 22 июня сорок первого года. Когда без четверти четыре утра на заставы 86-го Августовского погранотряда, охранявшего юго-восточный фас Сувалковского выступа, внезапно посыпались немецкие снаряды и мины. Но Александру снова повезло. Его застава была поднята по тревоге еще в полночь из-за сообщений о переходе госграницы немецкими диверсантами, нарушившими проводную связь с комендатурой. Преследование результата не дало, немцы оторвались и ушли обратно, однако в казармы личный состав до самого утра так и не вернулся. Уже гораздо позже Гулькин узнал, что столкнулись они с диверсантами из «Бранденбурга-800», активно работавшими на советской территории в течение нескольких предвоенных дней.
Верно истолковав ситуацию, командир заставы отдал приказ занять окопы и огневые точки линии обороны, возведенной за последние недели. Это никого не удивило: еще с позднего вечера 20 июня погранвойска НКВД на западном направлении перешли на особый вариант несения службы. В дозор выходили только усиленными нарядами с увеличенным носимым боезапасом; обязательным стало ношение защитных касок. Две последние ночи перед началом войны пограничники порой даже спали в форме, не сдавая личное оружие в оружейные комнаты, что еще несколькими неделями назад казалось просто немыслимым. В дзотах и огневых точках открытого типа были загодя установлены станковые пулеметы, боекомплект к которым хранился там же, на позициях. Выдали всем и гранаты, и сухпай на пару дней. Командно-начальствующий состав круглосуточно оставался в расположении, поскольку все увольнительные были отменены, и даже те из командиров, чьи семьи проживали в близлежащих городках, Августове или Граеве, не имели права покидать территории застав.
Ощущение приближения чего-то страшного и неминуемого давило на психику, но люди держались. Не было даже слабого намека на панику – в глубине души большинство бойцов и командиров все же надеялись, что в конечном итоге все закончится благополучно. Ну, а рискнут напасть – получат мощный отпор да кровью умоются. Тем более, провокации с «сопредельной территории» продолжались практически постоянно, а война так и не начиналась. То очередного перебежчика возьмут, то пограничный секрет с той стороны обстреляют, то немецкий самолет-разведчик границу нарушит. Перебежчики все как один утверждали, что немцы вот-вот нападут. Правда, даты называли разные, начиная от конца мая и заканчивая двадцатыми числами июня. Всех их сразу отправляли в город, в Главное управление НКВД, или еще куда повыше.
На стрельбу или оскорбительные выкрики фашистов погранцы не отвечали, четко выполняя недавний приказ «Не поддаваться на провокации». Вражеские же самолеты продолжали барражировать над приграничной полосой с завидным постоянством, словно даже не слышали о таком понятии, как государственная граница. Нет, оно, конечно, понятно, что приказ един для всех, но, глядя на ползущий над головой силуэт очередного высотного разведчика, младлей Гулькин лишь молча скрипел зубами. Да и не только он. Где же наши истребители, где родные сталинские соколы-то? Ладно, сбивать нельзя – так хоть припугнули бы, что ли! Ну, там, пару пулеметных очередей по курсу дали, атаку в хвост сымитировали, мало ли? Но истребители не появлялись, лишь однажды, дня три тому, над заставой пролетела, звеня моторами, тройка лобастых «ишачков», покружила вокруг немца, тут же начавшего набирать недоступную для «И-16» высоту, да и убралась восвояси.
Разумеется, были среди пограничников и те, кто в благоприятный исход не верил, будучи убежденными в скором – буквально со дня на день – начале войны. Впрочем, свое мнение они держали исключительно при себе, дабы не оказаться обвиненными в пораженческих и панических настроениях. Хоть младлей Гулькин к их числу, в общем-то, не относился, на душе Александра тоже было тяжело.
А потом начался ад…
Сначала был артналет, с поистине ювелирной точностью перемешавший с землей казармы, лазарет и оперчасть, оружейную комнату, постройки хоздвора вместе с автогаражом и конюшнями. В этот момент Александр с какой-то особенной остротой осознал, для чего над головой несколько недель летали немецкие разведчики и чем занимались неоднократно фиксируемые на сопредельной стороне наблюдатели с мощными биноклями и стереотрубами. Немцы стреляли не вслепую, не наобум, все – АБСОЛЮТНО ВСЕ! – цели были загодя разведаны, привязаны к местности и нанесены на огневые карты гаубичных и минометных батарей.
Глядя на поднявшееся за спиной зловещее зарево, пограничники лишь молча сжимали кулаки и скрипели зубами: если б не приказ командира заставы, большинство из них сейчас оказались бы под пылающими руинами. И все же уже в первые минуты войны погибли многие – прежде всего, вольнонаемный персонал, освобожденные от несения службы бойцы, медики и пациенты санчасти, шофера, конюхи и кинологи… все те, кто остался в расположении. Несли потери и занявшие окопы и огневые точки бойцы: глупо было думать, что гитлеровцы не догадываются о расположении позиций рубежа обороны. Но все же основной удар пришелся именно по территории погранзаставы – о том, что большая часть личного состава выведена оттуда еще несколько часов назад, фашисты просто не знали.
Обстрел длился около часа, после чего гитлеровцы сразу перешли в наступление. Будучи уверенными, что окопы и огневые точки пусты. Пришлось их сильно разочаровать. Подпустив фашистов на полторы сотни метров, пограничники встретили врага ружейно-пулеметным огнем. Поскольку еще в начале лета заставу – как и все остальные в округе – успели перевооружить самозарядными «СВТ», плотность залпа вышла впечатляющей: оставив в предполье несколько десятков тел в фельдграу, гитлеровцы откатились на исходную. Перегруппировавшись, они подтянули пулеметы и попробовали еще раз… и еще. Спустя час, убедившись, что с ходу взять непокорную погранзаставу не удастся, фрицы вызвали артподдержку. Погранцы отошли на запасную позицию, где переждали налет, и снова заняли оплывшие от близких попаданий, местами практически засыпанные, воняющие сгоревшей взрывчаткой окопы.
Сколько именно атак они отбили за этот, кажущийся бесконечным день, Сашка точно не знал – сбился со счета после пятой или шестой. Еще и контузило его близким разрывом немецкой мины – бруствер принял на себя осколки, но ударной волной приложило неслабо, даже сознание на несколько секунд потерял. Очнувшись, вытянул за ремень припорошенную землей винтовку, кое-как отчистил от пыли затвор и снова открыл огонь, ловя в прицел двигающихся короткими перебежками фрицев. Впрочем, тогда он их фрицами еще не называл – подобное прозвище услышал гораздо позже и очень далеко отсюда. Кстати, да, именно что винтовку: не с табельным же «ТТ» ему воевать? Весь личный состав был вооружен автоматическим оружием, самозарядками или пистолетами-пулеметами Дегтярева; «трехлинейки» имелись лишь у некоторых бойцов.
На зубах скрипел песок, болели обветренные, почерневшие губы, глаза слезились от пыли и едкого дыма, в голове звенело. Периодически менял позиции, оказывал помощь раненым, кровяня пальцы, вскрывал цинки с патронами, насыпая боеприпасы в каски, карманы или просто подставленные ладони товарищей. Когда «СВТ» окончательно заклинило, подобрал винтовку убитого товарища и снова стрелял. Если гитлеровцы подбирались слишком близко, вместе со всеми швырял гранаты, которых с каждым разом оставалось все меньше и меньше. Им еще повезло, что на этом участке наступление вела исключительно пехота: окажись у немцев танки, все закончилось бы куда быстрее.
Затем, после очередного обстрела, на сей раз минометного, немцы все же взяли перепаханную взрывами первую линию траншей. Немногие уцелевшие пограничники откатились ко второй. Именно в этот момент, помогая тащить раненого, Гулькин впервые взглянул на циферблат чудом уцелевших наручных часов, краем сознания отметив, что до того как-то даже не подумал об этом. Стрелки показывали почти три часа дня. Оказалось, они держались уже почти десять часов. ДЕСЯТЬ, мать их, часов! ДЕСЯТЬ! Одни, без поддержки, против значительно превосходящих сил!
Младший лейтенант не знал, был ли приказ отходить, – рацию разбило прямым попаданием немецкой мины еще утром; вместе с ней погиб и радист, а посыльных к ним то ли не посылали, то ли они просто не добрались живыми. Да никто и не собирался отступать – ждали помощи, ни на секунду не позволяя себе усомниться в том, что ее может и не быть. Единственное, что по-настоящему волновало в тот момент защитников рубежа, – это нехватка боеприпасов. Патроны заканчивались слишком быстро, у большинства бойцов осталось не больше двух-трех магазинов к самозарядной винтовке. Ну, и россыпью, что по подсумкам да карманам наберется.
У тех, кто был вооружен прожорливыми пистолетами-пулеметами, дело обстояло еще хуже – хорошо, если по диску на человека. Пулеметов уцелело всего три – станковый «Максим» с одной неполной лентой, да пара «ДП-27» с тремя дисками на оба ствола. Гранат не осталось ни одной. К этому времени Гулькин, как старший по званию, уже принял командование, возглавив два десятка бойцов, практически все из которых были ранены или контужены. Заняв одну из наименее разрушенных снарядами и минами траншей, пограничники приготовились дать последний бой, самый короткий за этот долгий день. Смерти уже никто не боялся: страх перегорел в душе вместе с другими эмоциями. Все чувства остались там, в довоенном прошлом. Осталось только желание забрать с собой перед смертью еще хотя бы одну из ненавистных фигурок в серо-зеленом мундире и глубокой каске… лишь бы хватило патронов, лишь бы не оглушило близким разрывом…
Но в атаку немцы больше не пошли. Может, получили соответствующий приказ; может, командиры решили, что потери слишком велики. Прижав обороняющихся ружейно-пулеметным огнем, они подтянули к переднему краю минометную батарею и почти час забрасывали позиции непокорных русских минами. После чего сопротивляться стало просто некому…
…Очнулся Гулькин глубокой ночью, ближе к рассвету. Точнее узнать не мог – от часов остался лишь ремешок; куда подевалось все остальное, Сашка не помнил. Но небо на востоке уже потеряло ночную глубину, и звезды померкли, предвещая приближающийся рассвет. Значит, скоро и на самом деле утро. 23 июня…
Застонав, Александр попытался встать, но не смог: ноги, начиная от поясницы, не слушались. На миг накатил липкий, предательский страх: неужели перебило позвоночник и он парализован?! Хреново, если так… Ладно, хоть руки двигаются, застрелиться, если что, сумеет, пистолет-то так и остался в кобуре. Немного успокоившись, попытался снова. На сей раз удалось приподняться, упершись локтями в землю. С заскорузлой от пота гимнастерки с легким шорохом стекали потоки иссушенной летним зноем глины, невесомая пыль забивалась в ноздри, вызывая мучительный кашель. Но кашлять нельзя, никак нельзя, опасно, вдруг немцы рядом! Шевельнул правой ногой. Получилось. Да он ведь просто засыпан в траншее близким взрывом! Ну, да, точно, перед тем как отрубился, рядышком и рвануло! Повезло, что верхняя часть туловища не под землей и руки свободны, так что ничего, откопается понемногу.
Спустя пару минут младший лейтенант выбрался из оплывшего окопа. Стоя на коленях, несколько раз провел ладонями по коротко стриженной голове, вытряхивая из волос глину, и огляделся, с трудом различая в сером предрассветном сумраке детали. Перекопанная минами позиция была мертва. Ни звука, ни движения, лишь где-то на востоке негромко погромыхивает редкая канонада. Убедившись, что противника поблизости не наблюдается, пограничник, пошатываясь от слабости и борясь с периодически накатывающей тошнотой, прошелся вдоль траншеи, тщетно надеясь отыскать раненых. Но живых не было. Большинство товарищей, судя по всему, погибло при обстреле; остальных добили ворвавшиеся на позицию фашисты. Младлей не был в подобном большим специалистом, но отличить пулевое или осколочное ранение от удара штыком мог. Раненых добивали ударами штыков в грудь или шею, реже – выстрелом в голову. Видимо, патроны берегли, сволочи…
Похоже, младший лейтенант пограничных войск НКВД Александр Гулькин оказался единственным выжившим. Попросту повезло: присыпанного землей Сашку немцы сочли погибшим, решив не проверять, так ли оно на самом деле.
Полчаса ползал по изрытой минами земле, разыскивая хоть какое-то оружие. Нашел несколько искореженных взрывами винтовок и разбитый в хлам «ДП-27» с двумя пустыми дисками, пробитыми осколками. Не то. Возможно, кто-то из товарищей все же уцелел, унеся оружие с собой; возможно, целые стволы забрали немецкие трофейщики. Обидно, с пистолетом и парой запасных магазинов к нему много не навоюешь. А в том, что он собирается именно воевать, Гулькин не сомневался ни секунды. Он – пограничник, и с поста его никто не снимал. Приказа на отступление не было! А защищать границу можно по-разному. И в разных местах. Чем больше немцев перебьет, тем лучше ее, ту самую границу, и защитит…
Уже когда собрался уходить в лес, повезло: откопал чей-то «ППД-40». Приклад, правда, был расщеплен осколком, но стрелять вроде бы можно. В диске оставалось еще с полтора десятка патронов – уже кое-что. На пару секунд боя хватит.
Невесело усмехнувшись, Гулькин оглядел место, где приняла последний бой его застава, пытаясь запомнить все до мелочей. Они вернутся сюда, обязательно вернутся! Даже расплесканная взрывами земля не успеет залечить свои раны, а они уже вернутся. Со всеми почестями похоронят павших. Дадут над их могилами залп памяти. А затем неудержимым стальным потоком покатят на запад, туда, за госграницу. Чтобы покарать вероломных захватчиков, посягнувших на самое святое, на священную русскую землю! В тот миг он и на самом деле ни на мгновение в этом не сомневался…
В тылу врага младлей пробыл недолго. К обеду встретился в лесу с пятью бойцами из родного Августовского погранотряда, так же, как и он, выходящими из окружения. Поскольку Александр оказался старшим по званию, снова принял командование. Двое суток пограничники шли к линии фронта, с пугающей быстротой откатывающейся на восток. Пока не встретились 25 июня с отступающими частями советской стрелковой дивизии, вместе с которыми и вышли к своим. На временном «фильтре» его особенно не терзали: лейтенант ГБ с покрасневшими от хронического недосыпа глазами лишь зафиксировал показания, буркнув: «Спасибо, товарищ младший лейтенант, обождите на улице. Про вашу заставу я в курсе, героически сражались. Хорошо, что с оружием вышли, все меньше вопросов будет. Скоро придет машина, отправитесь в тыл, там решат».
«В тылу» действительно решили быстро: немолодой командир без знаков различия на отворотах гимнастерки и рукавах, то ли случайно, то ли нет оказавшийся в нужном месте и в нужное время, пробежал глазами содержимое тощей папочки, взглянул в глаза Александра холодными, словно лед, глазами и буркнул:
– Единственный выживший? Интересно, коль не врешь. Мы проверим, ты не думай, хорошо проверим. Если соврал – пожалеешь, что на свет народился, точно говорю. Жди здесь, через несколько минут выезжаем. Еще парочку твоих товарищей приведу – и вперед.
От этого взгляда и равнодушного тона странного краскома Сашке неожиданно стало холодно в груди и неприятно засосало под ложечкой. Но он сдержался, разумеется. И стоял, чуть ли не по стойке смирно, пока тот не вернулся вместе с еще двумя пограничниками, Гулькину незнакомыми.
С некоторым удивлением взглянув на младлея, командир хмыкнул, изобразив на лице нечто похожее на улыбку:
– Вообще-то, вольно. Ну, да и хрен с тобой, стойкий оловянный солдатик. Ладно, вон полуторка стоит, видите? Грузитесь, отчаливаем… – Помедлив, коротко бросил: – Как там тебя, Гулькин, что ли?
– Так точно.
– Задержись. На твоей заставе боец служил, старшина Растров. Знаком?
– Так точно, пулеметчиком был.
– Что о нем знаешь?
Сашка помедлил, прежде чем ответить. Вспоминал. Как тащил Серегу с перебитыми ногами, понимая, что жить товарищу осталось от силы несколько минут. И как тот, уже умирая, протянул окровавленную ладонь, прохрипев: «Возьми, лейтенант, родным отдашь».
– Погиб. Геройски. В неравной схватке с немецко-фашистскими захватчиками. Вот, родным просил передать… наверное, вам?
Пошарив в кармане драной, в нескольких местах прожженной гимнастерки – и в какой-то миг внутренне ужаснувшись, неужели потерял?! – Александр отдал собеседнику несколько слипшихся, бурых от засохшей крови бумажных листочков и фотокарточек.
– Наверное, мне… – эхом пробормотал тот, на секунду меняясь в лице. – Спасибо, лейтенант. Лезь в машину, скоро едем.
Забираясь в кузов бортового грузовика, Гулькин незаметно оглянулся. Непонятный командир, коротко коснувшись губами слипшихся документов, бережно убрал их в нагрудный карман и застегнул его, пригладив клапан ладонью. Младший лейтенант торопливо отвернулся, не желая его смущать – и так лишнее увидел. Интересно, кем ему Серега приходится… ну, то есть приходился? Сыном, наверное…

Глава 2

Подмосковье. Тренировочный лагерь УОО НКВД СССР. Сентябрь 1941 года 

Судьба младшего лейтенанта Гулькина решилась еще в начале июля: выдержав все положенные проверки и потратив на подробные рапорты о событиях первых дней войны кучу казенной бумаги, чернил и нервов – сроду столько писать не приходилось, даже в школе, – Александр стал курсантом специальных курсов при Управлении особых отделов. Среди сокурсников оказалось много пограничников, в основном, так же как и он, вышедших из окружения. Но были и простые красноармейцы, и физкультурники, главным образом разрядники по стрельбе, самбо или прыжкам с парашютом, и бывшие сотрудники органов: Сашка так и не понял, имелся ли некий общий критерий отбора или людей подбирали, исходя исключительно из личных качеств и умений. К немалому удивлению младшего лейтенанта, повстречал он и бойцов из 214-й воздушно-десантной бригады 4-го ВДК. В летних сражениях работы «по специальности» для парашютистов практически не имелось, тактические десанты в тыл противника хоть периодически и проводились, но были редкостью, и их порой задействовали в боях в качестве стрелковых подразделений. С весьма неплохими результатами, кстати.
Впрочем, кое-что объединяло всех: состояние здоровья. Медкомиссия была даже не строгой – жесточайшей. На курсы набирали только тех, у кого медики не нашли ни малейших отклонений от нормы. Балующимся табаком настоятельно рекомендовали избавиться от вредной привычки. Собственно говоря, после начала ежедневных тренировок любители подымить быстро забывали про курево, просто не выдерживая заданных нагрузок. Или покидали лагерь, отправляясь в действующую армию, на фронт. Поступающие откуда сводки, увы, совсем не радовали. Судя по скупым сообщениям Совинформбюро – и куда более развернутой информации с грифом ДСП, которую до курсантов доводили на политинформации каждые несколько дней, после фактического проигрыша приграничного сражения положение на фронтах оставалось крайне тяжелым. В конце июля пал Смоленск, и войска Западного фронта перешли к обороне, всеми силами задерживая продвижение врага к Москве. Тяжелые бои шли под Ленинградом, оказавшимся в кольце вражеских войск. Положение Киева и вовсе было угрожающим; особых сомнений в том, что город на Днепре скоро будет захвачен гитлеровцами, уже ни у кого не оставалось. На юге героически оборонялась Одесса; фашисты рвались в Крым, имеющий стратегическое значение как главная база Черноморского флота и советской бомбардировочной авиации…
Но, несмотря на тяжелое положение на фронтах, лагерь жил своей жизнью, основу которой составляли, разумеется, тренировки. Подъем в половине седьмого, отбой – в десять. Все остальное время занимали теоретические занятия и практика. Планируемый срок обучения – пять месяцев, однако командование сразу предупредило, что в зависимости от положения на фронте он может быть сокращен до трех-четырех. Главный уклон, как сразу же убедился Гулькин, делался именно на практику. За исключением приема пищи и недолгого – лишь привести себя в порядок да письмо родным, если имеются, написать – личного времени. Гоняли их серьезно. В смысле, учили. Помимо лекций и семинаров, занимающих не столь много времени, преподавалась стрельба из любых видов оружия, от пистолета и револьвера до крупнокалиберных пулеметов, минно-взрывное дело, рукопашка, ножевой бой. Парашютная подготовка (первое время – в теории) и радиодело (азы уровня «прием-передача»). Ориентирование на местности и работа с топографическими картами. Оперативная подготовка, расследование и ведение допросов. Вождение автотранспорта и легкой бронетехники, для чего на территории тренировочной базы имелось несколько автомобилей и броневиков как наших, так и трофейных. Маскировка на местности с использованием подручных средств и организация засад. Ну и, разумеется, изучение языка противника. От последних занятий Александр был освобожден, но, видимо, чтобы шибко не расслаблялся, тут же прикреплен к «плавающим» в немецком товарищам в качестве «паровоза».
Разумеется, имелись среди курсантов и представительницы слабого пола. Правда, девушки, из которых в основном готовили радисток и шифровальщиц, размещались отдельно, пересекаясь с парнями лишь изредка, то на стрельбище, то в спортгородке. Личные контакты и знакомства командованием хоть прямо и не запрещались, но категорически не приветствовались. Как кратко и жестко объяснил куратор группы Александра, подтянутый мужик лет сорока, настоящего имени и фамилии которого не знал никто, только непонятный и определенно не соответствующий реальному возрасту оперативный псевдоним «Старик»:
– Поймите, мужики, радист особой группы – носитель военной тайны высшего уровня. Он знает шифры, позывные, особенности работы на ключе, алгоритмы шифрования – и все такое прочее. В плен ему никак нельзя. Ни живым, ни раненым. Только мертвым, да и то нежелательно. И наши девчонки это отлично понимают. При малейшей угрозе захвата они ОБЯЗАНЫ подобное предотвратить. Любой ценой. Уничтожить рацию, шифроблокнот… и оставить для себя последний патрон или гранату. Это не жестокость, а вынужденная необходимость; это – цена нашей будущей победы! Просто представьте себе, ЧТО сделают немцы с этими девочками, если они попадут к ним в лапы! А они при этом не остановятся ни перед чем, поверьте. На следующем занятии я покажу вам фотографии. Эти кадры никогда не попадут в советские газеты или журналы, потому что есть вещи, которые не должен видеть никто. ВЫ – ДОЛЖНЫ. Видеть и помнить. Чтобы лучше понять, какие нелюди пришли на нашу землю и что они на ней творят! Поэтому никаких личных привязанностей, никаких чувств, никаких шур-мур. Война жестока, но даже на войне бывает место любви. Но в нашей с вами войне – нет. У нас своя война, особенная. Обдумайте мои слова и сделайте соответствующие выводы. Вот победим – тогда и чувствам своим дадим волю. А пока – нельзя. Все, тема закрыта раз и навсегда. Это ясно? Вопросы?
Разумеется, никаких вопросов не имелось, вообще ни единого. Курсанты просто не ожидали подобной прямоты . Почти все из них уже успели повоевать, видели смерть и кровь, убивали сами и теряли боевых товарищей, познали горечь поражений первых месяцев этой страшной войны. Но от слов куратора веяло таким холодом… и с трудом сдерживаемой болью, что казалось просто немыслимым задавать какие-то вопросы…
«Старик» лишь невесело ухмыльнулся, отчего лицо его, изуродованное длинным, на всю щеку, ветвистым шрамом, на миг приобрело зловещее выражение, словно у канонического пирата из приключенческих книжек:
– Не мы начали эту войну, но нам ее заканчивать, больше некому. Потерпите, мужики, налюбитесь еще. Столько людей гибнет… любовь нам всем еще ох как понадобится. Все, коль вопросов не имеется, разойдись.

* * *

Уже на первых тренировках по стрельбе Гулькин, к своему удивлению, понял, что былые умения, по меркам спецкурсов, практически ничего не стоят. Это раньше он считался лучшим стрелком заставы и вторым по меткости во всем погранотряде. Сейчас же оказалось, что для будущих бойцов отрядов особого назначения навык точной стрельбы из «трехлинейки» с места в неподвижную мишень не важен. Выбив при стрельбе с колена девять из десяти, Александр собрался было выслушать от инструктора если не благодарность, то хотя бы слова одобрения, но тот лишь равнодушно пожал плечами:
– Неплохо, глаз меткий, рука твердая… Оружие перезарядить, приготовиться к ведению огня.
Дождавшись, когда младший лейтенант изготовит винтовку к бою, бросил:
– Готов?
– Так точно.
– Уверен?
– Э… да.
– Так стреляй, вот твой противник, – инструктор неожиданно швырнул вперед и вверх собственную фуражку.
Потеряв долю секунды, Сашка дернул ствол, но импровизированная мишень уже плюхнулась в пыль в десятке метров перед огневой позицией. Даже на спуск нажать не успел.
– Понял?
– Н… никак нет.
– Ты ж воевал, насколько знаю? Еще в самый первый день? Много немцев в том бою подстрелил?
– Ну, – замялся младлей, – порядочно. Человек десять-пятнадцать – точно. Хотя, возможно, и больше. У меня самозарядная винтовка была, у нее скорострельность высокая. Кого-то ранил, кого-то и вовсе того… как там разберешь? Видел, когда падали. Кто-то потом еще двигался, кто-то нет.
– Прилично, – не без уважения в голосе хмыкнул инструктор. – Но стрелял ты из окопа или ячейки, так? Лежа или стоя, имея пусть минимальное время прикинуть упреждение и все такое прочее?
– Так точно, – ответил Гулькин, еще не до конца понимая, к чему тот клонит.
– Видишь ли, наша специфика… – Инструктор на миг замялся. – Гм, лейтенант, тебе это слово знакомо?
– Да. Означает особенность, ну или как-то так.
– Добро. Так вот, нам стрелять с дистанции, как правило, не приходится. За исключением снайперов, понятно. Но снайперы к вам особого отношения не имеют, у них своя задача, у вас своя. Огневой контакт будет коротким и на близком расстоянии. А чем ближе противник, тем порой труднее в него попасть. Это азы. Ну, или физика, если угодно. На дистанции ему, чтобы десяток метров пробежать, несколько секунд нужно, а тебе – только ствол чуток довернуть. Кроме того, стрелять придется в движении; причем двигаться будете оба, и ты, и враг. Времени на прицеливание у тебя, скорее всего, просто не останется. Поэтому про свои замечательные – я не шучу, кстати, стреляешь ты отлично – навыки нужно пока забыть. Теперь твое оружие – пистолет, револьвер, максимум автомат. Винтовка или карабин – не для вас. Да, и еще одно: стрелять не всегда придется на поражение, скорее наоборот, чтобы ранить, но не убить. Но ранить так, чтобы он и не помер, и не сумел оказывать дальнейшее сопротивление. А это совсем не так просто, как кажется. Когда начнем тренироваться всерьез, поймешь.
Не оборачиваясь, инструктор мотнул головой в сторону стрелкового поля.
– Все эти фанерки с кружочками и циферками – так, глупости. Проверить первоначальный навык. Хотя у вас и так почти все нормально стреляют, иначе бы сюда просто не попали. Я же научу вас стрелять совсем иначе – и по совершенно другим мишеням. Враг стоять и ждать, когда ты прицелишься да в него попадешь, не станет. И, более того, тут же начнет лупить в ответ. Причем сразу на поражение, ему-то тебя в плен брать не нужно. И не факт, что его хуже учили, вовсе не факт. Поэтому вот тебе первый совет: всегда считай, что он стреляет ЛУЧШЕ, тогда выживешь и победишь. Недооценил противника, поставил себя выше его – труп. Пока все понятно?
– Так точно, понятно.
– Тогда продолжим. Тебе что привычнее, «ТТ», «наган»?
– «Токарев», пожалуй. Он у меня штатным оружием был. Хотя в стрелковом кружке как раз из револьвера стрелял. Ну, до войны, в смысле, в ОСОАВИАХИМе.
– Револьвер в нашем деле порой бывает предпочтительнее пистолета. Прежде всего тем, что гильз не оставляет, а это следы. Плюс при осечке не нужно затвор дергать, бракованный патрон выбрасывать, достаточно просто еще раз на спуск нажать. А убойная сила и останавливающее действие пули практически одинаковые. Опять же на него глушитель можно легко приспособить, вещь надежная, проверенная временем. Но не всегда – например, у «нагана» более тугой и длинный ход спускового крючка. Так что пока начнем с «ТТ», с трофейным оружием тебе пока рановато работать. Бери, вон он, на столе, магазин снаряжен. Попробуем еще раз. Сначала постарайся просто поразить цель в движении, а потом и до подвижной мишени дойдем. Погляжу, на что ты способен…

* * *

Все инструкторы УОО были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Примерно одного возраста, как правило, за сорок лет или около того, с выправкой профессиональных военных. Немногословные, но всегда отвечающие на вопросы курсантов. Разумеется, исключительно на те, что не выходили за рамки преподаваемого предмета. Всегда подчеркнуто вежливые, не допускавшие ни малейшего панибратства, хоть на «ты», когда это требовалось для дела, переходили с легкостью. Разношенная форма без знаков различия сидела на них идеально и выглядела с иголочки в любых условиях, хоть утром, хоть под конец учебного дня.
Их настоящих имен никто из курсантов не знал, только псевдонимы, и младший лейтенант догадывался отчего: все эти люди наверняка были сотрудниками органов буквально с первых дней их существования. А может, и раньше, ага. Даже в его родном погранотряде служило несколько бывших офицеров Отдельного корпуса пограничной стражи, да и в армии бывших  более чем хватало. И просто офицеров старой русской армии, и ветеранов империалистической, главное, докажи свою верность социалистической Родине – и служи себе. Коль честно свой долг станешь исполнять, никто старое не помянет. Да и о чем тут вообще можно говорить, если даже такие прославленные краскомы, как Рокоссовский, Тимошенко, Жуков – да хоть сам товарищ Буденный, – еще при свергнутом царе служить начинали!
Единственным, кто несколько выбивался из ряда преподавателей спецкурсов, оказался инструктор по рукопашному бою. Звали его «Корнем», но этот странноватый, на первый взгляд, псевдоним ему определенно подходил. Был он не слишком высоким, но кряжистым и крепким, что наводило на мысль о мужицких корнях. Глубоко посаженные глаза глядели насмешливо и одновременно жестко. Наверное, с Кубани откуда-нибудь, из потомственных казаков. Может, даже из тех самых знаменитых пластунов-разведчиков, о которых Гулькин много чего слышал, но ни разу в жизни не видел.
Но самым удивительным казалась его способность передвигаться: внешне массивный и неуклюжий, вроде бы даже немного косолапящий при ходьбе, он чем-то неуловимо походил на медведя. Однако движения его при этом были плавными, почти незаметными взгляду, словно бы перетекающими одно в другое. Да и ходил он абсолютно бесшумно, словно настоящий хозяин тайги – будто и не присобранные в голенищах гармошкой сапоги на ногах, а самые настоящие медвежьи лапы с мягкими подушечками…
Оглядев выстроившихся в шеренгу курсантов, Корень заложил большие пальцы рук за поясной ремень и покачался с пятки на носок:
– Как меня зовут, вы знаете. Буду обучать вас борьбе. Нашей, русской, о которой вражина не знает. А если и знает, то пользоваться не умеет. Кое-чему вас всех учили, но теперь вы о своих умениях забудете, чтобы новым знаниям, стало быть, не мешало. Сейчас, ежели никто не против, поглядим, кто чего умеет.
Инструктор оглядел бойцов, задержав взгляд на Гулькине, и лениво бросил:
– Шаг вперед.
Младлей шагнул из строя.
Инструктор прошел еще несколько метров, выбирая новую «жертву». Выбрал:
– Шаг вперед.
Несколько секунд буравил обоих глазами, затем задал вопрос:
– Самозащиту без оружия изучали?
– Так точно.
– По Спиридонову или Галковскому? – уточнил Корень, имея в виду авторов наставлений РККА по рукопашному бою.
Курсанты быстро переглянулись, не сговариваясь, ответив:
– Вроде по Галковскому, товарищ командир.
– Добро. Ну что ж, бойцы, покажите, чему вас в армии учили. Гимнастерки долой, ремни тоже, обувь по желанию. Цель – победить противника. Не увечить, промеж ног не бить, по глазам и горлу ударов не наносить, других подлых приемов не применять, до этого мы еще дойдем. Но бить всерьез, по-настоящему, чтобы до крови. Ну, готовы?
– Так точно.
– Работайте. Остальным смотреть со всем вниманием. Потом и до вас очередь дойдет. Сегодня у всех лица слегонца помятыми будут, это уж точно. Начали!
Александр бросил на застывшего в двух метрах противника короткий взгляд, быстро, как учили, срисовывая и анализируя детали. Примерно его роста и комплекции, самое обычное лицо, не за что и зацепиться. Напряжен, не знает, с чего начать, ожидает подвоха – как, собственно, и сам Гулькин. Судя по положению рук, правша, опорная нога тоже правая. Чуть прикусил нижнюю губу – волнуется…
– Ну, и чего в гляделки играете? – добродушно подбодрил Корень. – Германцу тоже станете перед схваткой глазки строить, словно бабе понравившейся? Начали, я сказал! Пять минут у вас.
Бить боевого товарища, вполне вероятно, такого же погранца, как он сам, Гулькину казалось немыслимым. Он же не немец, не фашист?! Но и не бить тоже нельзя, вот в чем загвоздка… Разумеется, когда Сашка проходил подготовку для службы в погранвойсках, он не раз участвовал в учебных поединках. Но тогда это было… как-то иначе. Провел пару-тройку заученных приемов, завалил противника на пыльный мат – и все. Сейчас же от них определенно ожидали чего-то совсем другого.
– Ну, давай, что ль, первым, братишка, – едва слышно пробормотал противник.
– А чего это я?! – возмутился Сашка. И, мгновение поколебавшись, несильно толкнул того в грудь. Без особого напряжения отбил вялый удар в скулу, ответил, стараясь не переусердствовать. Кулак скользнул по лицу, даже кожу на костяшках не ожгло. Несколько секунд курсанты топтались на месте, бестолково толкаясь и пробуя друг на друге запомнившиеся приемы той борьбы, которой их некогда обучали. Пару раз Александру почти удалось провести локтевой захват, пытаясь взять соперника на удушающий прием, но тот вывернулся. Попытавшись в ответ подбить его ногу и опрокинуть, что ему тоже не удалось, хоть оба и упали. Загиб руки за спину и бросок через бедро тоже не особенно удались – уровень подготовки у обоих оказался приблизительно одинаковым.
А затем рядом возник инструктор, плавным движением ввинтившийся между ними:
– Совсем охренели, бойцы? Так бабу свою учить станете, ежели изменит да от соседа понесет. Если супротив вас настоящий германский диверсант будет, оба трупы! Или, может, тут кинофильму снимают, а я не в курсе?
И, внезапно изменившись в лице, ухватил Гулькина за плечо оказавшейся неожиданно сильной рукой. Швырнул его на противника, едва не сбив того с ног:
– Он – немец, фашист, он убил твою семью! Бомбой, снарядом, пулей, штыком! Танком раздавил! Убей его! Или сдайся! Прямо сейчас выбор делай, победить или сдаться! Ты товарищей хоронил? Он их убил!
Пудовый кулак Корня врезался под дых, сбивая дыхание.
– Не я ударил, он! Бей! Бей в ответ или сдохнешь! Тебе тоже помочь?!
– Нет, – противник рванулся вперед, атакуя. От удара кулаком в глазах сверкнули, невзирая на белый день, искры, в голове на миг потемнело. А локоть противника уже вминал ребра. На краткий миг накатила обида – мол, как же так, своего бить?! – и Сашка разозлился по-настоящему. Вспомнил тот бесконечный день двадцать второго июня. Представил, как немецкие пули сочно чпокали, входя в тела его друзей. Как он стаскивал в окоп разорванное взрывом тело сержанта Карева, а следом волочились его облепленные комьями глины серовато-розовые кишки. Как накатывала радость, когда в прицеле «СВТ» падал и уже больше не поднимался очередной силуэт. Как тухло воняла сгоревшим тротилом расплесканная земля, бурая и скользкая от крови. И в ноздри лез ее железистый, острый запах.
– Н-на, сука, н-на! Получи!
Он пропускал удары и наносил их. В голове звенело. Подбородку было тепло, во рту – солоно, вместо дыхания вырывался сдавленный хрип вперемежку с ругательствами. Когда оба повалились на траву, продолжая иссупленно мутузить друг друга, инструктор без особого труда раскидал их в стороны:
– Достаточно. Ишь, как сцепились, чисто коты мартовские! Встать!
Дождавшись, когда оба выполнят приказ и, пошатываясь, поднимутся на ноги, хмыкнул:
– Ну, боевую злость вы вызвать сумели. Но и только. Поскольку техники боя практически никакой. Самоконтроля – вовсе ноль без палочки. Чуть планка упала – и все, чисто деревенская драка. Грубая работа, очень грубая, никуда не годится. Вы совершили типичнейшую ошибку, полностью поддавшись этой самой злости и решив победить любой ценой. А в нашем деле на первом месте именно самоконтроль и холодная голова, это пусть германцы злостью исходят. Потому все запомните первое правило, накрепко запомните: в схватке никаким эмоциям места нет! Вообще нет! Выигрывает тот, кто с первой и до последней секунды себя контролирует. Иначе – ошибка и смерть. Не нужно страстно желать любой ценой одержать победу – нужно хладнокровно и технически победить противника. Использовать в своих целях его промахи, заставить совершить ошибку, обмануть. Но самое главное – с начала до конца держать бой под полным контролем. Что бы ни случилось, держать под полным контролем! Ничего, поработаем над этим. Плотненько поработаем, а то еще перебьете друг дружку, немец только спасибо скажет. И еще запомните: чтобы такой, с позволения сказать, «бой» я видел в последний раз. Понятно? Остальным тоже? Добро. Вон в сторонке ведро с водой, умойтесь, в порядок себя приведите.
И, потеряв интерес к потрепанным курсантам с разбитыми в кровь лицами, кивнул двум очередным «счастливцам»:
– Теперь ты и вон ты. Шаг вперед. Гимнастерки и ремни – долой. Что делать – знаете, видели. Чего не стоит делать – слышали. А кто прослушал, того придется наказать. Покажите мне другой  бой. Вперед…
– Полей, – Сашка шумно умылся и высморкался под ноги. Потрогал рукой зудящую челюсть. Вроде бы не сломана, просто ушиб. Но ссадина наверняка вышла здоровенная, аж вся щека огнем горит.
– Спасибо, братишка. Моя очередь, давай помогу. Не шибко я тебя? Без обид? Как звать-то?
– Да нормально, какие уж тут обиды, – угрюмо буркнул бывший «противник», стягивая кое-где заляпанную кровью, изгвазданную глиной и раздавленной травой нижнюю рубашку и подставляя грязные ладони под струю воды. С полминуты он умывался, отплевываясь, затем вытерся той же самой рубахой, вывернув ее наизнанку – все равно теперь не наденешь, стирать придется. Взглянул на товарища по несчастью:
– А звать меня Костя. Паршин фамилия. Ломжинский погранотряд, семнадцатая застава, младший лейтенант.
– Коллега, значит, – усмехнулся разбитыми губами Александр, представляясь в ответ. – Я отчего-то так сразу и подумал. Ну, стало быть, будем знакомы, товарищ младший лейтенант.
– Будем, товарищ младший лейтенант. Хотя какие тут у нас звания… Вот отучимся, глядишь, и новые петлицы получим.
Пограничники крепко пожали друг другу руки, закрепляя столь неожиданно начавшееся знакомство. Ни тот ни другой пока еще не знали, что военная судьба свела их надолго, если не навсегда…

Глава 3

Подмосковье. Тренировочный лагерь УОО НКВД СССР. Ноябрь 1941 года 

Лагерь жил своей жизнью, вчерашние красноармейцы, пограничники и милиционеры постепенно превращались в бойцов особого назначения, элиту советской контрразведки. Как сказал на одном из вечерних построений начальник спецкурсов, которого курсанты знали под псевдонимом «Первый»:
«Запомните, товарищи бойцы, в нашей армии и органах все равны. Советское командование одинаково ценит каждого бойца, сражающегося за свободу и независимость нашей Родины, за освобождение ее от ига немецко-фашистских оккупантов и их европейских прислужников. Но вы – особый случай. Вас готовят так, чтобы каждый из вас стоил в бою не одного, не двух фашистов, а десятка. Идет война, которую товарищ Сталин по праву назвал Великой Отечественной. И каждый советский человек – солдат этой войны. И тот, кто сдерживает натиск вражеских полчищ на передовой, и тот, кто кует в тылу оружие нашей грядущей победы, терпя лишения и голод, и тот, кто партизанит за линией фронта. Но есть и еще одна война; война тайная, о которой не пишут в газетах и не снимают кинолент. Наша с вами война. И вы ее первые и последние солдаты. Уже совсем скоро вам предстоит встретиться в бою с теми, кто считает себя лучшими и непобедимыми, элитой германской армии и разведки. Ваш противник – немецкие разведчики, диверсанты, шпионы. Они прекрасно подготовлены, но мы готовим вас еще лучше. Они думают, что им нет равных, но уже совсем скоро вы докажете, как глубоко они ошибались…»
За месяцы обучения их и на самом деле научили многому. Еще летом Александр даже представить себе не мог, на что способно его тело даже без оружия. А уж с оружием-то и подавно. Практически все курсанты отлично стреляли – навскидку, в движении, в условиях плохого освещения; хотя находились и уникумы, без оптики укладывающие все пули серии выстрелов не просто в мишень, а в строго определенную ее точку – голову, конечности или места расположения жизненно важных органов.
Они умели пользоваться любым холодным оружием и приемами рукопашного боя, который весьма сложно было бы отнести к какому-то одному конкретному стилю. Точнее, это был причудливый сплав сразу нескольких боевых методик, практически исключающий грубые и мощные «прямые» удары. Их учили работать плавно  и мягко , используя энергию противника против него самого. К удивлению бойцов оказалось, что кулаки и ступни – не самое главное в бою: работали в основном предплечьем, плечом, бедром, коленом, даже всем корпусом. Просчитать маневр противника, в последний миг пропустить его мимо себя, провести короткий, практически незаметный взгляду прием, лишая врага устойчивости, опрокидывая или выбивая из руки оружие. И следом, продолжая начатое движение, добить двумя-тремя отточенными, экономными ударами. Или взять на болевой, которых, как оказалось, имелось превеликое множество. Ну, и так далее…
Упор при обучении ножевому бою делался в основном на «НА-40» – «нож армейский образца 1940 года» – основную модель, массово поступившую в войска в сорок первом году. Из объяснений инструктора Александр узнал, что этот клинок приняли на вооружение РККА после недавней войны с белофиннами, где противник успешно использовал в ближнем бою ножи «пуукко», более известные в народе, как «финка». В принципе, подобные ножи существовали и раньше, к примеру, части НКВД вооружали «ножами норвежского типа» еще с 1935 года, но «НА-40» кое в чем от них отличался. Особенно востребованным он был в подразделениях фронтовой разведки и автоматчиков, которым, по понятным причинам, штыков не полагалось. Узкое пятнадцатисантиметровое лезвие со скосом обуха типа «щучка» (против двенадцати сантиметров с практически прямым обухом у «финки НКВД»), деревянная рукоять и S-образная гарда, загнутая со стороны лезвия не к рукояти, а в противоположную сторону. Такая необычность стала понятна на первых же занятиях, поскольку способствовала нанесению двух базовых ударов – снизу вверх в корпус при прямом хвате и сверху вниз в шею при обратном. Впрочем, уже через несколько недель бойцы обучились еще множеству хитрых ударов, равно как и искусству метания в цель всего, что вообще способно втыкаться, от ножа или штыка до малой пехотной лопатки, саперного тесака или плотницкого топора. А заодно получили негласное добро на переделку стандартной рукоятки под свою руку, благо в лагере имелись и собственные мастерские. В личное время, разумеется, как иначе?
Обучали их и навыкам проведения экспресс-допросов в полевых условиях, на местном жаргоне называемых «экстренным потрошением», поскольку времени на транспортировку особо ценного пленного могло и не быть, и следовало уметь получить достоверную информацию немедленно, передав ее по радио. Кое-что из этих новых умений немного шокировало, кое-что воспринималось как само собой разумеющееся. Да и жалеть противника, равно как и видеть в нем человека , их отучили практически сразу. На одном из занятий Старик, курировавший Сашкину группу, показал всем обещанные фотографии, просмотрев которые практически все испытали настоящий шок. Да, многие из курсантов воевали, кто-то – не только на этой войне. Видели и кровь, и разорванные в клочья тела как своих товарищей, так и врагов. Но никто даже представить себе не мог, что человек, пусть даже и обряженный в фельдграу, форму подразделений СС или набранный из местных предателей полицай, способен творить столь чудовищные злодеяния.
Шагающий между рядами парт Старик ровным, лишенным всяких эмоций, голосом комментировал розданные курсантам жуткие фотокарточки:
– Смотрите, запоминайте. На всю жизнь запоминайте. Здесь нет ни одного постановочного фото. Все, что вы видите, задокументировано под протокол в присутствии свидетелей. И настанет срок, каждый из тех, кто это сделал, будет покаран по всей строгости закона. Если, конечно, доживет. В чем я лично сомневаюсь.
– Но, товарищ инструктор, – подал голос один из курсантов. – Как же это можно, девчонок-то… ну, это самое? Снасильничать? Совсем же малолетки!
– Вероятно, они считают, что ИМ – можно. Всех остальных жителей этой деревни, в основном женщин, детей малого возраста и стариков, заперли в сарае и сожгли. А самых молодых женщин и девочек-подростков после совершения надругательства оставили для устрашения. Все они умерли от кровотечений и разрывов половых органов. А вот этим женщинам и девушкам выкололи глаза, отрезали груди и вырезали на коже пятиконечные звезды. При этом все они еще были живы. Так фашисты решили их… наказать за то, что прятали раненых красноармейцев. Кроме того, у одной из них нашли при себе комсомольский билет. Вы видели, куда они его прикололи штыком.
– А госпиталь? – спросил другой боец. – Нельзя же такое, Красный Крест ведь?
– Для них это были не раненые, а враги. Там есть еще фотографии разбомбленных эшелонов с беженцами и ранеными. Фашистские летчики использовали знаки Красного Креста на крышах как мишени для бомбометания. Так было легче прицеливаться.
Несколько минут в учебном классе царило молчание, лишь легонько шуршали передаваемые курсантами друг другу фотокарточки. Затем снова заговорил куратор:
– Обратите особое внимание на вот эти фотографии. Тех, кто ехал в этом эшелоне, не расстреливали, не мучили и не сжигали. Их давили танками. В основном детей, женщин и раненых. Живыми. Под стволами пулеметов уложили на землю и давили гусеницами. Это тоже запротоколировано. Все – правда. Запомнили?
Класс угрюмо молчал. Говорить не хотелось. Никому. Да и о чем можно говорить, увидев ТАКОЕ?!
– Повторяю вопрос: «ВЫ. ЗАПОМНИЛИ. С КЕМ. ВАМ. ПРИДЕТСЯ. ВОЕВАТЬ?»
– Так точно…
– Вопрос о том, люди ли они и распространяются ли на них общечеловеческие законы, полагаю, не стоит? Соберите снимки и сдайте мне. На сегодня все свободны. Завтра мы поговорим о том, как в боевых условиях сделать так, чтобы в критической ситуации ваш противник очень быстро и очень честно рассказал вам все, что знает…
Покидая класс, Старик внезапно остановился на пороге. Обернулся, внимательно оглядев притихших курсантов:
– Помните, я говорил вам, что в нашем деле нельзя привязываться? Что чувства не просто мешают, но и опасны? Сегодня вы видели почему. Подумайте, если они делают ТАКОЕ просто ради развлечения, то ЧТО они сделают с захваченной в плен радисткой особого отдела, чтобы любой ценой выведать секретную информацию? Поняли, мужики? До завтра…

* * *

Ситуация на фронтах становилась все тяжелее. В середине осени пал Киев, в октябре под смертельной угрозой оказался Крым, и командованию пришлось сдать немецко-румынским войскам Одессу, морем перебросив войска Приморской армии на полуостров. Гитлеровцы перли к Москве, все еще надеясь взять город до наступления зимы. Разумеется, никто из курсантов и секунды не сомневался, что подобного не случится. Да и продвижение вермахта тормозилось буквально с каждым днем. Советские войска изматывали немцев в обороне, перемалывая в боях и контратаках полнокровные полки и дивизии и заставляя дорого платить за каждый захваченный город или поселок. В середине октября пошли проливные дожди, к чему фашисты, привыкшие воевать «по-европейски», вдоль магистральных дорог, оказались абсолютно не готовы. Осенняя распутица нарушила тыловое снабжение, оставив вырвавшиеся вперед части без горючего, боеприпасов и еды. Лишь ударившие в первых днях ноября морозы позволили им более-менее выправить положение… но и командование Западного фронта тоже использовало эти недели для своих целей. И все же враг все ближе и ближе подбирался к сердцу советской страны…
Среди курсантов ходили упорные слухи, что лагерь потихоньку готовят к эвакуации, а их, вполне вероятно, отправят на фронт еще до завершения полного курса обучения. Впрочем, эти разговоры, хоть и велись в отсутствие поблизости начальства, никак нельзя было бы назвать не то что паническими, но даже и тревожными. Наоборот, все как один бойцы именно этого и ждали, стремясь как можно скорее оказаться на передовой. Тем паче что почти половина из них были коммунистами, остальные – комсомольцами с поручительством членов ВКП(б). Полученные знания и умения требовали применения на практике. Мол, сколько ж можно в тылу сидеть, на усиленном пайке, когда война идет? Курсанты даже обижались, когда на вопрос «скоро ли на фронт?» инструкторы лишь болезненно морщились, пытаясь мягко объяснить подчиненным, что они пока еще не готовы, и вообще Родина не для того от себя последнее отрывает, чтобы их не по специальности использовать. В том смысле, что найдется кому очередной немецкий прорыв остановить. А коль не согласны – так пишите рапорт, никто вам этого запретить права не имеет. Во фронтовой разведке всегда вакансии имеются…
Но, тем не менее, седьмого ноября в Москве прошел традиционный парад в честь двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской революции. В этот день курсантам объявили выходной, и утром все слушатели спецкурсов собрались в актовом зале, слушая по радио праздничное выступление товарища Сталина. В относительно небольшое помещение все, разумеется, не поместились, так что часть осталась в коридоре, но подобное никого не смущало. Бойцы толкались плечами и возбужденно перешептывались под недовольными взглядами инструкторов, обмениваясь радостными репликами по поводу происходящего. Ну, а как же иначе-то?! Пусть фрицы и рвутся к Москве, да все одно хрен им обломится! Иначе б товарищ Сталин никакого парада не проводил! А раз провел, так, значит, все хорошо будет, скоро погоним гадов обратно! Парад – это ведь не просто по Красной площади строем пройти или танки с артиллерией провести, это – символ. Знак! Для всех, кто сейчас на фронте или в тылу. Смотрите и не сомневайтесь, мы все равно выстоим. А как выстоим, так и победим! Да и иностранные делегации Иосиф Виссарионович тоже не просто так пригласил, а для того, чтоб и они там, в своей Англии с прочими Америками, тоже видели, как мы празднуем!
Расходились бойцы в приподнятом настроении. Тем более вечером состоялся торжественный ужин. А утром снова начались трудовые будни. Подъем – еще затемно, отбой – уже затемно. Весь недолгий световой день уходил на тренировки, теоретические и практические занятия. И так день за днем, неделя за неделей. Пока однажды, в двадцатых числах, лагерь не подняли раньше обычного уже по настоящей, боевой тревоге…

– Товарищи курсанты, в этом месяце вы заканчиваете курс обучения. Но ваша помощь требуется Родине уже сегодня, сейчас. Ситуация на фронте крайне сложная, и вам это прекрасно известно. Противник может прорвать оборону и нанести неожиданный удар в любой момент. По поступившим буквально несколько часов назад разведданным, фашисты выбросили в Загорском районе авиационный десант численностью, предположительно, до роты. Постами ВНОС были замечены как минимум три транспортных самолета типа «Ю-52», каждый мог нести до шестнадцати десантников плюс два-три транспортных контейнера на внешней подвеске. Возможно, и больше, других данных нам не предоставили. Ориентировочное место высадки – северо-восточнее Загорска, в районе Дмитрова, имея целью захват либо проведение диверсий на переправах, плотинах и шлюзах канала Москва – Волга имени товарища Сталина. Все вы прекрасно понимаете, что может означать захват и удержание мостов – подготовку к прорыву фронта.
В то же время имеется оперативная информация, что десант, или его часть, мог высадиться значительно южнее, неподалеку от рабочего поселка Хотьково. Возможно, виной этому погодные условия или ошибка пилотов. Или же имел место вспомогательный десант, цель которого – отвлечение внимания от основной группы и усложнение переброски подкреплений под Дмитров. В районе Загорск – Хотьково имеются как минимум три дороги, на которых можно устроить засады или минные диверсии: шоссе Хотьково – Дмитров и Загорск – Дмитров плюс ветка узкоколейки от Александрова. Это не считая лесных дорог и троп, которые не на каждой карте имеются. Если все это так, то район поиска значительно увеличился. Местные части НКВД подняты по тревоге, как и бойцы линейных армейских частей, и лыжные батальоны, проходящие подготовку в этом районе. Для поиска и нейтрализации диверсионных групп противника принято решение привлечь также и вас. Тем более это именно то, чему мы вас и учили все эти месяцы. Будем считать, что это задание и станет вашим выпускным экзаменом. Твердо убежден, что вы справитесь и с честью выполните задание командования! Помните, товарищи курсанты, сегодня вы – охотники, а они – дичь!
Начальник спецкурсов оглядел притихших бойцов, ежащихся от промозглого ветра, швыряющего в разгоряченные сном лица пригоршни мелкого колкого снега: морозы ударили еще в начале ноября, а сегодняшней ночью еще и приличный ветер сорвался. Так что немудрено, что фашистских парашютистов могло снести в сторону от точки высадки и сбора. Хотя если десантов и на самом деле было два, тогда все усложняется, и всерьез…
Но вопросов пока никто не задавал.
– Есть и еще один момент. Если точкой выброса является именно Хотьково, то при поиске следует помнить, что местность не только лесистая, но и болотистая, особенно в районе рек Воря и Пажа. Совсем недавно шли сильные дожди, а мороз ударил меньше недели назад. Болотина на всю глубину еще не промерзла, только поверху, и это следует обязательно учитывать. Диверсанты этого наверняка не знают и могли приземлиться прямо туда. Со всеми вытекающими для них последствиями, сами понимаете. Если при них имелись контейнеры со снаряжением или взрывчаткой, могли и утопить. Даже если нет, то уж темп движения наверняка значительно снизится. Главное, самим в трясину не угодить. Так что с картами работайте внимательно.
«Первый» выдержал небольшую паузу и закончил инструктаж:
– Таким образом, вам надлежит любой ценой предотвратить подрывные действия противника на нашей территории. На всякий случай считайте, что диверсанты и на самом деле разделились на два отряда – разбираться, так ли это, придется исключительно на месте. У всех поисковых групп будут с собой радиостанции, сеансы связи каждые три часа, при необходимости – радировать немедленно. Карты связи радисты получат на руки. Ориентировочный срок операции – сутки, но сухие пайки возьмете на два дня. У вас час на сборы и подготовку снаряжения и оружия. Время пошло с этой минуты. Разойдись.
В каждую группу входило пятеро бойцов. Всем выдали теплые ватные комбинезоны и белые маскировочные халаты – в лесу уже лежал снег. Сухпай, вода, боеприпасы, фляга спирта, аптечки. Карта местности, радиостанция. Из оружия брали «ППД-40», к которым курсанты уже успели привыкнуть, и пистолеты или револьверы по желанию. В принципе, можно было вооружиться и трофейным оружием, никакого запрета на это не имелось, но большинство курсантов предпочло отечественные образцы. У всех ножи, основной и запасной, и гранаты, как «РГД-33», так и оборонительные «Ф-1», более мощные и простые в использовании. Кроме того, «эфки» отлично подходили и для быстрого изготовления минных ловушек, чего никак нельзя было сказать про «тридцать третьи».
С теми отрядами, которые должны были перекрыть наиболее опасные направления и, по мнению командования, имели больше шансов на встречу с парашютистами, пошли инструкторы. Группу Гулькина – а старшим назначили именно его – к их числу не причислили. Не то чтобы Александра это особенно задело, но крохотный червячок обиды в душе шелохнулся: не доверяют, что ли? Или считают не до конца подготовленным? Впрочем, младший лейтенант быстро выбросил дурные мысли из головы: самоконтролю их тоже учили, и учили хорошо. Главное – выполнить боевой приказ, остальное неважно. Всякими разными никому не нужными рефлексиями пусть другие страдают.
Вместе с ним на первое в новом качестве задание шел младлей Паршин, с которым они сдружились еще в сентябре, после того памятного учебного боя, и еще трое бойцов. Серега Максимов был, как и они с Костей, пограничником. Судьба его оказалась типичной для судеб десятков и сотен красноармейцев, вступивших в войну в самые первые ее часы. Его застава держалась до ночи 24 июня, после чего пришел приказ отступить. Старшина Максимов со своим пулеметом до последнего патрона прикрывал отход товарищей, пока не был контужен близким разрывом. В бессознательном состоянии попал в плен, но по пути к фильтрационному лагерю – или куда там вели гитлеровцы по пыльной обочине толпу израненных, некоторые едва на ногах держались, красноармейцев? – вместе с одним из бойцов бежал, во время привала зарезав ближайшего конвоира припрятанным в голенище сапога штыком и захватив его карабин.
Преследовать немцы не стали, боясь, что взбунтуются остальные пленные, лишь не слишком прицельно постреляли вслед. Лесами пробирался к своим, добравшись до линии фронта лишь в первых числах июля. По пути ухитрился отправить к праотцам еще троих фашистов, гауптмана и сопровождавших его солдат, у которых на глухой лесной дороге сломалась машина. К сожалению, в этом бою погиб его товарищ, с которым они бежали из плена. Захватив офицерскую полевую сумку и оружие, лейтенант забрал у всех документы и поджег автомобиль, на следующий день добравшись до своих. После недолгого разбирательства попал в учебный центр.
Старший сержант Виктор Карпышев, 27-я стрелковая дивизия, перед самой войной прикрывавшая вместе с погранцами участок госграницы по линии Граево – Августово – Сухово. Можно сказать, земляк. Не по месту рождения – по службе. Практически за спиной стоял, их тылы прикрывая. Несколько дней 27-я СД героически сражалась против двух пехотных дивизий вермахта и в конечном итоге практически в полном составе полегла, прикрывая отход частей 3-й армии. Оказавшиеся в окружении бойцы вместе с оружием отдельными группами ушли в леса и выходили к линии фронта до самого августа, партизаня и проводя в немецком тылу диверсионные акции. Поскольку боеприпасы, перевязочные средства и продовольствие закончились почти сразу, все это забирали у противника.
Из засад обстреливали и забрасывали гранатами вражеские колонны, нападали на расположившихся на ночлег фашистов, резали провода телефонной связи и валили придорожные столбы, подручными средствами минировали дороги. А однажды, обнаружив в зарослях на опушке леса наспех закиданный ветками грузовик с пушкой-«сорокапяткой» на прицепе, группа окруженцев под командованием Карпышева устроила самую настоящую артиллерийскую засаду. Снарядов, правда, оказалось немного, всего полтора ящика, но бойцы, дождавшись прохождения немецкой колонны, ухитрились поджечь, стреляя в борт прямой наводкой (панорамы у пушки не имелось), два легких танка и несколько автомашин… К тому времени, когда гитлеровцы всерьез озаботились контрпартизанской борьбой и начали прочесывать леса, большая часть бойцов уже вышла к своим. В начале осени 27-ю СД официально расформировали, разбросав немногих уцелевших по другим подразделениям. Карпышев попал в тренировочный центр УОО.
И, наконец, Иван – или Ион, как было записано в метрике о рождении, – Лупан. Самый молодой и, пожалуй, самый необычный курсант спецкурсов. Простой молдавский парень из советской Бессарабии, в сороковом освобожденной от румынского оккупационного режима. Перед войной был призван в РККА, стал снайпером, успев окончить курсы точного выстрела. Участник обороны Одессы с первого дня. В конце августа, когда противник захватил его родное село, самовольно покинул позиции с оружием в руках и пропадал двое суток. Вернулся, утверждая, что уничтожил из засады десять румынов, включая двух офицеров. И еще пару солдат зарезал штыком, уходя от преследования. Последнее походило на правду, поскольку с собой он и на самом деле принес их смертные жетоны и документы со следами крови.
О причинах своего поступка ничего сказать не смог, только пожимал плечами и повторял, что «иначе поступить не мог» и «это им за родителей». Разумеется, парня сразу арестовали, отправив в особый отдел Южного фронта как дезертира. Но пришедшая из вражеского тыла разведгруппа неожиданно подтвердила, что неизвестный снайпер и на самом деле расстрелял штаб румынского пехотного батальона вместе с охраной; количество погибших также примерно совпадало. Несмотря на это, Лупан однозначно отправился бы под трибунал, и хорошо, если б все закончилось штрафной ротой, а не расстрелом, не окажись в тот момент поблизости одного из сотрудников УОО. С полчаса поговорив с арестованным снайпером наедине, он твердо заявил, что забирает бойца с собой. Собственно, никто и не спорил – меньше проблем. А то решай тут, то ли герой, то ли дезертир и перебежчик. Тем более, под румынами жил, кто ж его знает, может, завербованный…
Их пятерка сдружилась еще на тренировках. Не сразу, конечно, постепенно, день за днем. Инструкторы подобному не только не препятствовали, но и, наоборот, ненавязчиво подталкивали бойцов к созданию коллектива . Поскольку с самых первых дней обучения говорили: боевая группа должна сработаться, притереться друг к другу, словно шестеренки единого механизма. «Отлаженного, словно швейцарские часы», как порой говорил Старик. Швейцарских часов Гулькин отроду не видал, но общий смысл уловил. Хотя ему ближе было иное сравнение: как патроны в обойме. Поскольку ежели один перекосит, то и от остальных никакой пользы не будет, покуда затвор не передернешь да бракованный боеприпас не выкинешь…
До точки, откуда предстояло начинать поиск, курсантов доставили на тентованных грузовиках. Александр так и не понял, откуда командование за несколько часов разжилось сразу полудесятком полуторок в дополнение к тем трем «ГАЗ-АА», что составляли собственный автопарк тренировочного лагеря, но транспорт оказался весьма кстати. И уже в восемь часов утра, серого и ветреного, с затянувшими небо низкими свинцовыми тучами, то и дело сыплющими мелким снежком, бойцы, в крайний раз проверив снаряжение и оружие, углубились в нахохлившийся в ожидании настоящих морозов лес…

Глава 4

Загорский район Московской области. Ноябрь 1941 года 

Первый час Гулькин гнал отряд быстрым шагом, стремясь как можно скорее выйти в квадрат поиска. Младший лейтенант прекрасно понимал, что немцы, и без того имеющие фору во времени, на месте сидеть не будут. Шли цепочкой, выдерживая положенную дистанцию и ступая след в след, Александр – первым, Паршин – замыкающим. Десятикилограммовую рацию тащил идущий между Карпышевым и Максимовым здоровяк Лупан, как самый физически крепкий. Толщина снежного покрова едва достигала десяти сантиметров, так что передвигаться было несложно. Вот если б заснежило всерьез – тогда да, могли возникнуть проблемы. Поскольку ходить на лыжах их пока не учили, а до войны как-то не довелось. Зато и следов не скроешь, как ни маскируй.
В начале второго часа младлей остановил бойцов на короткий отдых, заодно сверившись с картой. Все, они на месте, можно начинать поиск. Судя по карте, парой километров южнее располагалась лесная дорога, непонятно куда ведущая (точнее, ни с того ни с сего внезапно обрывавшаяся), а северо-восточнее – те самые приречные заболоченные поляны, о которых предупреждал «Первый». Идти в том направлении? Стоит ли? Если парашютисты и десантировались на болото, за прошедшее время они оттуда всяко убрались. Вот только куда именно? Куда?
Гулькин задумчиво закусил губу, с досадой подумав, что поиск вражеских диверсантов представлялся ему как-то иначе. Погоня, возможно, даже перестрелка и, наконец, захват. А так… пойди их сыщи в этом однообразном лесу.
– Бойцы, обследовать местность в радиусе полукилометра. Сбор здесь через пятнадцать минут. Двигаться скрытно, лишних следов не оставлять, подлесок не ломать, снег с кустов не сбивать, глядеть в оба. В общем, сами знаете, ученые. Рассыпались, орлы.
Невеселые мысли вовсе не мешали Сашке плавно двигаться вперед, аккуратно передвигаясь между кустами. Под подошвами едва слышно поскрипывал прихваченный морозцем снег, взгляд плавно, как учили, скользил справа налево, фиксируя малейшее несоответствие  или странность . Но пока никаких странных несоответствий не обнаруживалось: лес и лес. Именно такой, каким и надлежит быть подмосковному лесу в конце осени – начале зимы. Местами труднопроходимый, с присыпанными снегом буреломами и оврагами, местами самый обычный, с черными, с наветренной стороны выбеленными снегом стволами сбросивших листву деревьев и густым подлеском. И ничего, просто ничегошеньки необычного… СТОП! Александр остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену. Какая-то мелкая деталь, отмеченная периферическим зрением, на которую мозг отреагировал с небольшим, в секунду примерно, запозданием…
Заученно присев, Гулькин выставил перед собой автомат и медленно осмотрелся. Куст. Да, именно этот куст в пяти метрах справа и привлек его внимание. А почему привлек? Что с ним не так, с кустом? Да вот что: одна из склонившихся к земле веток с несколькими скукожившимися от холода бурыми листочками была ГОЛОЙ, без снега. В точности как и бывает, когда проходивший мимо человек, не заметив, толкнул ее плечом или локтем, сбивая снеговую шапку. Нет, может, конечно, и ветер или какой-нибудь лесной зверек, но…
Боясь спугнуть удачу, младший лейтенант осторожно, не делая резких движений, особенно хорошо заметных в голом зимнем лесу, подобрался ближе. Поднырнул под ветку, внимательно глядя под ноги. Есть, не ошибся! След. Присыпанный сбитым снежком снег с характерным отпечатком немецкого прыжкового ботинка. Дугообразный, словно распластанная буква «л», протектор подошвы, именно такой, как им показывали на занятиях. Точнее – СЛЕДЫ, поскольку десантники шли, как и их преследователи, наступая в одно и то же место. Этому Александра еще в пограничниках неплохо учили, различать отпечаток ноги одного прошедшего человека от нескольких, идущих след в след. Сколько их было? Сложный вопрос, почву уже прихватил мороз, земля затвердела, так что по глубине продавливания не особенно и разберешь. Но явно, что не один или двое; как навскидку – от пяти до десятка, точнее никак не определишь. Да это сейчас и неважно, главное, НАШЛИ!
Перекинув под руку автомат, Александр несколько раз легонько стукнул ножом по кожуху ствола. Звук, хорошо различимый вблизи, но трудноопределимый даже на небольшом расстоянии. Спустя пару минут бойцы отряда собрались вокруг командира, разглядывая находку.
– Повезло нам, мужики, так что ноги в руки – и вперед. Они тут недавно прошли, часа два от силы, поэтому преследуем. – Гулькин снова развернул карту, держа поверх нее руку с компасом на запястье. – Интересно, куда они идут?
– Думаю, сюда, командир, – неожиданно сказал Карпышев, уверенно ткнув пальцем в ничем не примечательную точку, неподалеку от которой обрывалась та самая лесная дорога. – Хутор тут, заброшенный. Уж лет двадцать как.
– Какой еще хутор? – удивленно вскинул брови младший лейтенант, с недоверием взглянув на товарища. – На карте ведь нет ничего? Откуда знаешь?
– Так это… – пожал тот плечами. – Я ж сирота, родителей беляки убили. Детдом у нас тут был, неподалеку, верстах в семи. Мы в эти леса частенько с пацанами ходили, то в походы с вожатым, то просто так, самоходом. Однажды на хутор и наткнулись. Потом еще несколько раз туда сбегали, картохи там испечь, папироской побаловаться, пока старших нет. Ну и по чердакам да подполам лазили, все думали клад найти, – старший сержант смущенно улыбнулся.
– И как, нашли? – рассеянно осведомился Гулькин, продолжая изучать разложенную на колене карту.
– Да где там… Как-то раз едва насмерть не убился: перекрытие сгнило, вот я с чердака вниз и навернулся. Пацаны насилу в себя привели. Сейчас та изба, небось, и вовсе без крыши осталась.
– А чего раньше не сказал, что места знакомые?
Бывший пехотинец снова пожал плечами:
– Так я карту только сейчас увидел, ты ж ее раньше не показывал, командир. Загорский район, он большой, и лесов в нем полно. Откуда мне было знать? В грузовик посадили, привезли, выгрузили. Сейчас вот только и сориентировался.
– Ладно, понял, – буркнул Сашка. – И все-таки, Витя, как такое может быть, что на карте ничего не обозначено?
– Да вот хотя бы как, – хмыкнув, старший сержант указал на отпечатанные на полях исходные данные. – Карта-то сорокового года, а хутор больше двух десятков лет как брошен. Вот, видать, и не стали никакой отметки делать. А дорогу зачем-то оставили. У немцев же карты наверняка более старые, потому они о нем и знают. Кто ж ихних картографов разберет? Может, они свои трехкилометровки еще с наших дореволюционных копируют, как раз по срокам примерно подходит.
– Допустим. А что немцам там делать, как считаешь?
– Сушиться, что ж еще, – криво усмехнулся боец. – Командир, сам погляди, откуда они идут? Аккурат со стороны болотины, как по ниточке. Видать, ухнули-таки в водичку, кое-как выбрались да и ищут место, где отсидеться. Помнишь, о чем товарищ «Первый» на построении говорил? Так я его слова немного поясню: там вдоль рек идут такие луговины, которые после хороших дождей в самое настоящее болото превращаются. По пояс как минимум, а где и по грудь. А дожди в прошлом месяце были, сам помнишь, и хорошие. Ежели их морозцем прихватит да снежком припорошит – чистое поле. Сверху – идеальное место для высадки. А как ногами коснешься, так и провалишься. Особенно когда с парашютом падаешь. Фрицы-то, конечно, выберутся, тут не Белоруссия и не Карелия, даже и с головкой не булькнут, но в мокрых комбезах да по такому морозцу – сам понимаешь, каково. Плюс, если вместе с ними еще и транспортные контейнеры сбросили, то пиши пропало. Если и вытащат, то только случайно – ежели совсем рядышком упал. Ну, а коль далеко, то с концами. Вот как-то так, командир.
– Да ты просто кладезь полезной информации… – добродушно пробурчал Гулькин, в душе ликуя. Вот оно, значит, как обернулось! Командование их во второстепенный по значимости квадрат отправило, а они, и двух часов не прошло, уже диверсантов обнаружили и на след встали! Везет!
– Значит, так, товарищи бойцы! В максимальном темпе выдвигаемся к хутору, где производим разведку и захват вражеской диверсионной группы. Идем прежним порядком, по дороге бдительности не теряем, противник мог оставить минные ловушки. Витька, сколько дотуда?
– Километра три, не больше. За час управимся.
– Вперед, мужики!
– Командир, – неожиданно подал голос тот, кого Александр меньше всего ожидал услышать: обычно молчаливый Лупан.
– Ваня, что? Некогда время терять.
– Нашим сообщить нужно. Товарищ «Первый» приказал, – по-русски Иван говорил почти без акцента, хоть родился и вырос в Бессарабии, лишь излишне мягко, «по-молдавски», произносил букву «л», – что в экстренном случае на связь выходить немедленно.
Несколько мгновений Гулькин колебался, затем принял решение:
– Ты ж за две минуты антенну не размотаешь? А нам время терять категорически невозможно, вдруг фашисты с места снимутся да уйдут? Вот доберемся до хутора, убедимся, что там они, – тогда и радируем. Вдруг мы ошиблись, нет там никого и не было? Нехорошо выйдет. Это приказ!
– Добро, – невозмутимо согласился Лупан, закидывая на плечи лямки вымазанной в маскировочных целях белилами радиостанции.
– Двинули, мужики, время поджимает…

* * *

До заброшенного хутора добрались быстро. По пути обнаружили несколько наспех прикопанных окурков от немецких сигарет и обертки от шоколада: парашютисты делали короткий привал. Здесь фрицы наследили куда сильнее, однако точно определить, сколько их было, все равно не удалось. Но явно не меньше десятка, что вполне укладывалось в общую картину: если десант насчитывал как минимум роту, то и отдельные группы должны быть достаточно многочисленными. Придя к этому выводу, Гулькин лишь зло заиграл желваками – десять подготовленных десантников против пяти курсантов! Многовато. Ну, да ничего, справятся. Сдюжат, куда деваться, не помощи же просить? Стыдно… да и когда еще та помощь подойдет. Так что сами, все сами.
И отдал приказ продолжить движение.
Расположившись в пределах видимости, замаскировались и с полчаса наблюдали, пытаясь определить, есть ли там немцы. По всему выходило, что есть. И следы вели в правильном направлении, и снег на просевшем крыльце единственного более-менее сохранившегося дома оказался истоптан, да и дверь недавно определенно открывали. В целом же хутор был так себе – одно название. Хуторок, скорее. До того как его покинули люди, поселение насчитывало три подворья; сейчас же полностью уцелела всего одна изба да расположенный неподалеку покосившийся сарай. Или курятник там какой-нибудь – в подобных мелочах Александр не разбирался. От соседнего строения остались только вросшие в землю стены – крыша давным-давно провалилась, в оконных проемах виднелись покрытые снегом кусты. Третья хата, самая дальняя, и вовсе сгорела, лишь торчал закопченный давним пожаром дымарь. Впрочем, бойцам поисковой группы это оказалось только на руку – никаких сомнений, где именно находится противник, не осталось. Осталось лишь выяснить, где гитлеровцы разместили свои секреты…
– Ну, чего думаешь? – жестом подозвав Карпышева, осведомился младлей. – Ты ж у нас теперь главный спец по этой деревне?
– А чего тут думать? В избе они, больше негде. Кстати, когда я тут в последний раз был, вторая изба еще под крышей стояла. Но перекрытия уже тогда сильно подгнили, я через это дело с чердака и навернулся, помнишь, рассказывал? Гляди, командир, – он протянул Гулькину блокнот с корявым карандашным рисунком. – План дома по памяти набросал, я его хорошо запомнил. Штурмовать лучше через эти вот окна и дверь, одновременно. Стекол там уже наверняка нет, рамы гнилые… были, а сейчас, поди, и вовсе повысыпались. Входи – не хочу.
– Понял, – намертво запомнив схему, Александр вернул блокнот. – Передай ребятам, пусть изучают. А что насчет наблюдателей? Как полагаешь, где сидят?
– Один в сараюшке, – без заминки ответил товарищ. – Гарантия – сто процентов.
– Поясни? – Гулькин и сам пришел к подобному выводу, но решил проверить.
– Дверь, – ухмыльнулся бывший пехотинец. – Петли давно сгнили, она и упала. Еще когда мы с пацанами тудой лазали, перед входом валялась. А сейчас снова стоит. И снега на ней нету. А след остался. Верно?
– Молодец, я тоже так подумал, – слегка покривил душой Александр. Именно дверь его и насторожила, точнее, отсутствие навеянного ветром снега на гнилых досках. А вот о том, что перед этим она лежала на земле, он и не подумал. Хотя отпечаток и на самом деле имелся. Минус тебе, товарищ младший лейтенант! Внимательней нужно быть.
– А второй где? Есть мысли?
– Думать нужно, – уклончиво ответил Карпышев. – Наблюдать. Пока не знаю, а ты?
– Поленницу старую видишь? И телегу рядом с ней? Снег вроде нетронут, но уж больно позиция удобная. Если тот, что в сарае, левый фланг держит, то отсюда можно правый прикрыть. И дорога у него как на ладони. А?
– Разумно, – помедлив, кивнул головой Виктор. – Но подобраться будет сложно, место открытое. Может, гранатой?
– Может, и гранатой, одновременно с началом атаки, чтобы шумнуть своим не успел. А если он все-таки не там?
Несколько минут товарищ молчал, плавно поводя биноклем, затем с улыбкой повернулся к командиру:
– Там он, Саш, не сомневайся даже. На, сам погляди. Видишь, оглобля в землю уперлась? А снега на ней нет, хоть и должен быть. Значит, двигали ее недавно. Зачем двигали? Понятное дело, чтобы под телегу залезть. Но там места совсем мало, столько лет в землю врастала, да и гнилая совсем, просела. А теперь левее смотри, на полметра примерно. Ну, чего видишь?
Гулькин подкрутил колесико, вглядываясь. Хмыкнул:
– Сапог, что ль?! Не могу понять.
– Ага, подошва ботинка торчит. Говорю ж, места мало, едва поместился фашист, оттого и спалился. Согласен, нет?
– Согласен. Молодец, Витя, глазастый, и с наблюдательностью все в порядке. Добро, ползем обратно, нужно с мужиками посоветоваться…

* * *

Пока Лупан занимался антенной, разматывая и забрасывая ее на ближайшее дерево, Гулькин составлял текст радиограммы, одновременно продолжая размышлять. В целом все вроде бы понятно: нужно атаковать, пока гитлеровцы расслабились и не ждут нападения. Иначе снимутся с места и уйдут – и гоняй их потом по лесам… если догонишь. Так что отпускать парашютистов нельзя, тут вариантов нет. Но уж больно смущает отсутствие точной информации о численности противника. Если их и на самом деле около десятка или даже больше, хватит ли сил? Не факт, ох не факт…
Александр хорошо помнил занятия, на которых их учили, как следует поступать при двукратном перевесе сил противника. Ведь его группа, как ни крути, разведывательно-поисковая; в реальности же в подобной ситуации нужно гораздо больше людей: группа расчистки, по два бойца, основной и страхующий, на каждого часового. Группа отсечения на случай прорыва врага из западни численностью до двух отделений. Снайперы для контроля окон перед началом штурма. Секреты, перекрывающие пути возможного подхода к немцам помощи. Ну и, собственно, атакующая группа, по числу вражеских бойцов внутри. Вот именно что по числу, ага… А если не справятся, если будут неоправданные потери и часть немцев уйдет в лес? Да ему, как командиру группы, за такое сразу трибунал, и хорошо, если по итогам не вышак выйдет! С другой стороны – смотри выше, как говорится, – отпускать фрицев категорически нельзя. Еще хуже получится. Так что придется работать, под свою ответственность. Помощь-то ни при каких условиях не успеет. А уж там? Как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах. Победителей на Руси испокон веков не судят.
– Есть, командир, – подготовив и проверив радиостанцию, доложил Иван, отрывая Гулькина от невеселых мыслей. – Что передавать?
– Держи, – младший лейтенант протянул ему листок с несколькими короткими строчками:
«Рябина-5» – «Ясеню». Десантирование противника обнаружено в квадрате 34–23. Прослежен до квадрата 45–12, где группа остановилась на длительный привал. Ориентир – заброшенный хутор. Точная численность неизвестна. Принял решение на захват. Конец связи ».
– Зашифруй и передавай.
– Понял, – боец нацепил наушники и склонился к рации. Дробно застучал ключ.
С минуту Гулькин молчал, собираясь с мыслями и подбирая слова, затем заговорил:
– Мужики, ситуация очень серьезная, сами видите. Парашютистов как минимум вдвое больше. Но сейчас у нас нет ни группы отсечения, ни снайперов (услышав последнее слово, радист вскинулся было, но тут же опустил голову – какой из него нынче снайпер, если даже обычной трехлинейки не имеется, пусть даже без оптики?), ни вспомогательных сил. Только мы, пятеро советских бойцов, которые одновременно являются всеми перечисленными, плюс штурмовой группой, разумеется. Короче, оставить лирику. Так просто нам их не взять. Даже если внутри семь или восемь человек, для нас это многовато. А если больше? Помните, что товарищ «Первый» касательно замеченных самолетов говорил? В «пятьдесят второй» «Юнкерс» полтора десятка фрицев влезает. Шестнадцать, если точно. Возможно, их и раскидало ветром, а если нет? Если тут ВСЯ диверсионная группа в полном составе? Тогда совсем плохо. Поскольку это уже не двух-, а трехкратное превосходство выходит. Но мне все же кажется, что их тут не больше десятка…
Александр помолчал, исподлобья глядя на насупившихся товарищей:
– Потому единственным реальным вариантом считаю следующий. Атакуем через окна гранатами «РГД-33» без осколочных рубашек. Бросаем аккуратно, под самые стены, ни в коем случае не в центр комнаты. Две, максимум три штуки. «Тридцать третья» – не настолько мощная штука, большинство немцев наверняка уцелеет. В момент взрыва штурмуем одновременно через окна и дверь. Если повезет, основную часть фрицев оглушит, но не до смерти. Этих вяжем, пока не очухались. Будем надеяться, среди них будет и командир, и радист. Вот примерно так. Другого варианта просто не вижу. Кто что думает?
– Рискуешь, командир… – глухо проговорил Паршин, пряча взгляд.
– Рискую, – почти весело согласился тот. – Но, сам ведь понимаешь, иначе вообще никак. Я ж не зря в радиограмме указал, что численность противника неизвестна. А то бы приказали ждать подмогу, а когда она придет? Да и кто? Наших практически всех отправили, а с энкавэдистами или армейцами пока свяжутся, пока взаимодействие наладят – диверсанты и уйдут, сволочи. Сколько им еще времени нужно, чтобы шмотки просушить, час-полтора? Не станут они тут долго сидеть, точно говорю. Не идиоты же, понимают, что их ищут. Так что, бойцы, всю ответственность беру на себя!
Смерив командира гневным взглядом, Паршин резко приподнялся:
– Сашка, ты это чего?! Ты это что ж, решил, что я ответственности забоялся и все на тебя решил свалить?! Да я тебе… морду за такое набью! Не сейчас, понятно, а как в расположение вернемся!
– Успокойся, Костя, ничего я такого не решал, – устало отмахнулся Гулькин, пряча улыбку. В товарище он и секунды не сомневался. – Ну, веришь?
– Верю, – буркнул тот, все еще свирепо раздувая ноздри. – Ладно, проехали. Говори конкретно, чего делаем?
– А чего делаем… воюем. Тебе, кстати, самая сложная задача. Тот, что в сарае, – твой. Крайне желательно – живым, нужно узнать, сколько их. Начинаешь за две минуты до нас, если возьмешь фрица живым и выяснишь численность группы – даешь сигнал. Если нет – тоже. Понял?
Паршин коротко кивнул.
Александр повернулся к Максимову:
– Серега, на тебе задачка не проще. Скрытно подбираешься к поленнице вон с той стороны, так меньше шансов, что заметят из избы, и тихаришься до сигнала. Сигнал – начало штурма. Если сможешь взять диверса раньше – отлично, отсюда всех подробностей не разглядишь, но зря не рискуй и на рожон не лезь, иначе всех подведешь. В любом случае маякнешь. Когда будем готовы, махну, рви его гранатой и присоединяйся. Я, Витя и Иван берем избу, мы с Витей – через окна, Ваня – в дверь. Костик – на контроле снаружи, ты – с ним. Если полезут через окна, бить по ногам, главное, чтоб не насмерть. Мужики, снова повторяю, немцев для нас многовато, но пленные нужны, как воздух. Поскольку, кто из них кто, мы не знаем, всем максимальное внимание, замечаем любые мелочи. Понимаю, что сложно, но иначе никак. Если их случайно здесь выбросили – ладно, а если нет? Если с каким-то заданием, о котором мы ни сном ни духом? И командование наше тоже не догадывается? Понимаете?
– Командир, да что ты словно с дитями малыми говоришь? – пожал плечами Карпышев. – Понимаем, конечно. Ты лучше другое скажи, автоматы берем?
– Мы – нет, – после недолгого колебания ответил Александр. – В хате только мешать станут. Работаем в первую очередь ручками-ножками, во вторую – ножами и пистолетами. А вот Паршин с Максимовым – берут, разумеется. Глядишь, пригодятся, им нас прикрывать и следить, чтоб никто не ушел. Гранаты заранее приготовьте и проверьте, чтоб никаких сбоев не было. Вопросы есть?
Бойцы промолчали, настраиваясь на боевой лад.
– Вопросов нет, – констатировал младлей. – Добро. Вещмешки, автоматы, бинокли, все лишнее из карманов и с подвеса – долой. Оставить вон там, рядом с радиостанцией. Ваня, антенну не сворачивай, как закончим, отчитаемся. Пять минут на подготовку и выдвигаемся на исходные…

* * *

Перебравшись через косо торчащую изгородь, младший лейтенант Паршин пробежал, пригнувшись, еще несколько метров и опустился в снег. Хорошего понемногу, дальше только ползком. Вряд ли засевший в сарае фриц может его увидеть, но рисковать категорически нельзя. Если заметит и поднимет тревогу – пиши пропало. Немцев много, а их – мало. Единственный шанс отработать тихо – атаковать неожиданно. Сначала ему, а затем и всей группе.
До потемневшей от времени, покосившейся бревенчатой стены Костя добирался почти пять минут, если не больше. Он не торопился, поскольку торопиться их отучили еще на первых занятиях. Как говорили инструкторы, перефразируя известную поговорку, «поспешишь – врага насмешишь, а товарищей – подведешь». Потому бывший пограничник полз осторожно, периодически замирая и осматриваясь. Когда-то здесь был огород, сейчас задушенный сорняками, вымороженные стебли которых торчали на месте бывших грядок. Наиболее высокие и заметные из них приходилось обползать, чтобы ненароком не толкнуть плечом, не выдать себя. Если немец внезапно взглянет в эту сторону – а стены старого сарая зияли щелями, – сразу поймет, что что-то не так.
Добравшись до цели, Костя привалился к стене и с полминуты отдыхал, успокаивая дыхание. Прислонил к стене автомат – пока он не нужен, мешает только. По лицу тек пот; нижнее белье тоже промокло, хоть выжимай, словно на дворе стоял июль, а не морозный ноябрь. Утеревшись рукавом маскхалата, Паршин отстегнул тугую пуговку и вытащил из кобуры «ТТ». Взведя ребристое колесико курка, убрал оружие обратно, не застегивая клапан. Это на самый крайний случай, поскольку стрелять никак нельзя, категорически невозможно. Работать придется только ножом и конечностями. Ну, все, успокоился? Готов? Тогда начали потихоньку…
Зажав в ладони рукоять ножа (запасной покоился в пришитых к внутренней поверхности голенища сапога ножнах), он осторожно скользнул вдоль стены. Вжимаясь щекой в холодное дерево, едва заметно пахнущее прелью и морозом, выглянул за угол. Косо прислоненная ко входу дверь была буквально в полутора метрах. Один рывок, максимум секунда. Отбросить в сторону, ворваться внутрь и мгновенно сориентироваться. Взгляд уловил тусклый отблеск оружейной стали, и разведчик инстинктивно отпрянул назад. Уже в следующую секунду осознав, что именно он увидел. Пулемет, судя по характерному дырчатому кожуху ствола и конусообразному пламегасителю – «МГ-34». Плохо. Даже хреново. Значит, не утопили фрицы в болоте свои контейнеры, вытянули. Ну, как минимум один. И сейчас во всеоружии. Впрочем, лично для него это ровным счетом ничего не меняет. Прикрыв глаза, чтобы заранее хоть немного привыкнуть к полутьме, Паршин выждал несколько секунд и рванулся вперед. Отпихнув локтем хлипкую дверцу, ужом ввинтился внутрь. Перепрыгнул через раскорячившийся на разложенных сошках пулемет с примкнутым круглым коробом на полсотни патронов, боковым зрением заметил справа движение и начал разворачиваться в направлении опасности…
…Гаупт-ефрейтор Отто Гросс замерз практически сразу. Да и как не замерзнуть, если лежишь за пулеметом на стылой земле, едва прикрытой остатками черной, давным-давно перепревшей и превратившейся в труху соломы. Еще и в так и не просохшем до конца комбинезоне, промокшем, когда они рухнули в то проклятое болото, выглядевшее с высоты самым обычным заснеженным лужком. Впрочем, ему еще повезло, поскольку в ледяную жижу он погрузился всего лишь по пояс. Другим пришлось куда хуже – кто и по грудь окунулся, а кто, не успев вовремя погасить подхваченный ветром купол (крайне, увы, неприятная особенность их парашютов) или оступившись на склизком дне, и вовсе с головой искупался. Хорошо, хоть контейнер с оружием удалось вытащить – куда делись еще два, так и осталось тайной. То ли утонули, то ли приземлились незамеченными где-то в лесу.
На марше Гросс успел немного обсохнуть, потому герр гауптман и определил его дежурить первым, пока остальные занимаются одеждой. В принципе, пулеметному посту по уставу положено быть парным, первый и второй номер, но люди устали и вымокли, вот капитан и пошел на небольшое нарушение. Глотнув шнапса, гаупт-ефрейтор оборудовал позицию в этом дырявом сарае, продуваемом всеми ветрами, и затаился. Но уже через четверть часа под влажный маскировочный балахон и комбез начал забираться холод. Сначала по чуть-чуть, затем все сильнее и сильнее. Когда стало ощутимо познабливать, снова приложился к фляге, хоть это и могло вызвать недовольство капитана. Ничего, глядишь, не унюхает. Затем постарался согреться, делая гимнастические упражнения. Тоже не положено, конечно, но что поделать, если пальцев на ногах уже практически не чувствует, да и на руках тоже слушаются плохо? Хорошо, хоть носки сразу сменил, что не особенно и помогло, поскольку ботинки от этого суше не стали.
А затем выпитый шнапс настойчиво потребовал выхода. Или всему виной проклятый русский холод? С тревогой припомнив, что говорил отрядный доктор относительно переохлаждения области поясницы и почек, Гросс отошел в угол сарая и завозился с гульфиком. Ухмыльнулся внезапно пришедшей в голову мысли: интересно, при таком морозе его сцаки быстро замерзнут? Вонять не станут? Упругая, парящая на морозе струя ударила в старые доски. Oh, sehr gut…
Неожиданное движение возле входа Гросс, едва успевший закончить свои дела, уловил боковым зрением, мгновенно крутанувшись вокруг оси. Рука заученно метнулась к поясу, пальцы обхватили ребристую рукоять десантного ножа…
…Паршин вынужден был признать, что тренировали гитлеровских парашютистов отлично. По крайней мере, ничуть не хуже, чем их. Взаимное короткое замешательство не продлилось и десятой доли секунды. Резко обернувшись в сторону опасности, немец рванул из ножен клинок. Два человека в практически одинаковых белых маскхалатах замерли в паре метров друг от друга. Гитлеровец злорадно осклабился и сделал пробный выпад. И это было его ошибкой. Следовало закричать, поднимая тревогу, однако подстегнутый выпитым алкоголем мозг требовал схватки с этим неведомо откуда появившимся русским. В том, что ее исход будет в его пользу, Гросс нисколько не сомневался. Принятый на голодный желудок спирт сделал свое дело, придав гаупт-ефрейтору решительности и уверенности в собственных силах…
Константин с легкостью ушел в сторону, даже не попытавшись контратаковать. Рано. На тренировках Корень особо давил на то, что сначала нужно прощупать противника, понять, какой он методикой пользуется, как именно владеет клинком. И только затем, сложив представление о стиле боя, что-либо предпринимать. Немец ударил снова, более нагло. Тоже прощупывает, сука! Пришлось парировать выпад – лезвия ножей на миг сошлись, коротко звякнув друг о друга. Руку прилично дернуло: противник вложил в удар немало силы.
«А ведь ребята ждут, – мелькнуло в мозгу. – Сашка приказал в две минуты уложиться. Может, фриц специально затягивает? Ну, так сейчас и проверим…»
Сделав ложный выпад – парашютист купился, впустую отмахнув тускло блеснувшим клинком, – Константин присел и ударил в нижнем партере, мазнув отточенным до бритвенной остроты лезвием по бедру противника. Нож рассек и маскхалат, и брючину прыжкового комбинезона, и фриц гортанно вскрикнул, оступаясь. Есть, достал! Теперь добивать, пока не очухался, главное, не насмерть.
Подцепив мыском сапога голеностоп противника, обутого в ботинки с высоким берцем, туго стянутым боковой шнуровкой, Паршин дернул его на себя, с трудом удержав равновесие. Сдавленно охнув, диверсант рухнул на спину. Мгновением спустя Костя навалился сверху, прижимая к полу сарая руку с ножом. Зафиксировав запястье, несколько раз ударил по земле, заставляя того разжать пальцы и выпустить оружие.
Фриц, рыча, попытался скинуть противника, выставив перед собой колено здоровой ноги. В лицо ощутимо пахнуло перегаром, и Константин мельком удивился: это он чего, пьяный, что ли?! Ничего себе у них нравы… Продолжая удерживать «рабочую» руку противника у пола, Паршин нанес короткий удар локтем правой в грудь. Подлый и опасный удар, способный сломать несколько ребер и даже – при должном умении и силе удара – вызвать остановку сердца. Немец охнул, окончательно теряя дыхание. Не выпуская ножа, Костя упер предплечье правой руки под подбородок, запрокидывая голову врага и сдавливая горло, готовое исторгнуть крик боли. Несколько секунд они еще возились на полу, раскидывая в стороны клочья гнилой соломы, затем фриц затих. Несильно добавив кулаком в лицо, Паршин приподнялся, перехватывая поверженного противника за отворот маскировочного халата. Рывком приподняв, подтянул к стене и упер в бревна спиной. Поднес окровавленное лезвие к глазам, прохрипев:
– Wieviel? Wieviel Jager in Gruppe? Sprich! Sprich, oder ich töte dich!
– Nein. Schwein!
– Sprich! – Лезвие рассекло лоб над самыми надбровными дугами, заливая кровью глаза. Костя помнил слова инструктора, что боль от этого должна быть просто жуткой. – Schnell!
Немец сдавленно зарычал, пытаясь повернуть голову набок и часто-часто моргая.
– Ну, сука?! – по-русски зашипел Паршин, надвигаясь на немца. – Глаза на хрен выколю!
– Elf! Aber sie siegen nicht!
– Надеюсь, не соврал, – буркнул младший лейтенант, без особого усилия вгоняя лезвие в левую сторону груди между ребрами. Тело врага выгнулось дугой, залитые кровью глаза широко раскрылись. Захрипев, он попытался что-то сказать, но в следующую секунду уже обмяк, сползая по стене. Подошвы десантных ботинок еще скребли по земле, но с каждым мгновением все слабее и слабее, пока и вовсе не замерли. Все, готов. Паршин выдернул нож. На ткани маскировочного халата осталось совсем небольшое алое пятнышко. Впрочем, крови и без того хватало – и из раны на бедре, и из разбитого последним ударом носа и рассеченного лба.
Константин уселся рядом, привалившись к потемневшим от времени бревнам. Руки мелко, предательски дрожали. И еще отчего-то немного подташнивало. С трудом справившись с желанием как следует проблеваться, младлей несколько раз воткнул клинок в неподатливую землю, очищая лезвие от зловещего темного налета. Странно, кровь вроде красная, а лезвие темное… Почему так? Непонятно. Загадка, понимаешь ли…
Тяжело перевалившись на колени, поднялся на ватные ноги. Ну, успокоился? Взял себя в руки? Вроде бы да… Прав оказался инструктор, когда говорил, что убить ножом – совсем другое дело, чем застрелить. А он, дурак, не верил. И остальные тоже не верили, посмеивались даже. Теперь-то понятно, отчего те из мужиков, кому уже приходилось делать подобное, все больше отмалчивались, глядя на товарищей с каким-то одним лишь им понятным выражением лица…
Подойдя к дверному проему, осторожно выглянул, сразу заметив лежащего в двух десятках метров командира. Показал ему сжатую ладонь, дважды разжав пальцы. Гулькин коротко кивнул, «мол, понял, осталось десять», и коротко махнул рукой в сторону избы. В последний раз взглянув на убитого, Костя судорожно сглотнул вязкую слюну и торопливо отвернулся. Подобрав трофейный нож и прихватив собственный автомат, так и стоящий под стеной сарая, по-пластунски двинулся в указанном направлении. Возможно, стоило забрать и пулемет, но в тот момент он об этом просто не подумал, хотя работать с вражеским оружием курсантов учили буквально с первых дней. Да и как такую бандуру с собой попрешь, в нем больше двенадцати килограммов? Это ж не «ППД», за спину так запросто не забросишь! Ладно, чего гадать – пока оставит здесь, а как возьмут диверсов – заберут, вещь ценная…

Глава 5

Загорский район Московской области. Ноябрь 1941 года 

Незамеченным миновав открытое пространство, старшина Максимов затаился за вросшей в землю поленницей. Нарубленные, если Витька Карпышев не приврал, еще два десятка лет назад дрова давно прогнили и спрессовались, и оттого сейчас она напоминала причудливой формы угловатый сугроб. Старой телеги, под которой укрылся немецкий наблюдатель, отсюда видно не было, только самый конец оглобли. Впрочем, Сергей нисколько не сомневался, что фриц затаился именно там – со своей позиции он мог разглядеть то, чего не было видно в бинокль. Глубокую, до самой пожухлой травы борозду, оставленную сдвинутой в сторону оглоблей, и характерные следы на свежем, не успевшем еще слежаться снегу. В точности такие следы, которые оставляет ползущий человек. Было и несколько четких отпечатков ребристых подошв.
Осторожно, буквально по сантиметру продвигаясь вперед, боец выглянул из-за укрытия. До немца отсюда метров пять, гранату не то что докинуть – подкатить можно. Вон туда, в аккурат между тележных колес, на четверть высоты погрузившихся в землю. При взрыве диверсанту однозначно кранты. А вот есть ли шанс подобраться ближе и нейтрализовать без шума? Пожалуй, нет. Нереально, в любом случае услышит, гад. Другое дело, если обползти поленницу с противоположной стороны – тогда до цели и вовсе от силы пару метров останется, один бросок. Заманчиво, очень заманчиво… но, увы, тоже неосуществимо, поскольку слишком велики шансы, что его заметят из здания через крайне неудачно расположенное окно. Значит, придется работать по плану командира.
Оглянувшись, подал Гулькину оговоренный сигнал, означавший, что бесшумно снять часового не удастся. Убедившись, что его заметили и поняли, занялся приготовлениями к будущему бою. Сведя вместе усики предохранительной чеки, Максимов уложил под руку оборонительную «Ф-1» и беззвучно снял с предохранителя автомат. Поколебавшись несколько секунд, передвинул флажок переводчика на одиночные – так, пожалуй, правильнее будет. Стрелял Серега неплохо, даже инструкторы хвалили, так что не промажет, а автоматический огонь только прицел станет сбивать. Прикинул расстояние до своей будущей позиции неподалеку от избы, заранее выбранной с таким расчетом, чтобы контролировать сразу и окно, и дверь. Метров тридцать, нормально, добежит за несколько секунд. Теперь оставалось только дожидаться сигнала. Интересно, как там Костя отработал? Взял своего фрица живьем, узнал, сколько немцев в доме?..
Атака, как это обычно и бывает, когда чего-то напряженно ждешь, все равно началась неожиданно. Со стороны здания глухо бухнул строенный взрыв, и Максимов, уже более не скрываясь, высунулся из-за своего укрытия, торопливо срывая с гранаты чеку. Метнул, успев заметить под телегой шевеление: услышавший взрывы парашютист перевернулся на бок, пытаясь разглядеть, что происходит у него за спиной. На миг Серега даже встретился с ним взглядом; глаза немца ошарашенно расширились, но граненое яйцо «эфки», коротко хлопнув сработавшим запалом, уже скрылось под телегой. БУМ – М-М!
Взрыв подбросил прогнивший остов, нелепо дернулась оглобля, полетели в стороны клочья выдранного дерна и снег, перевитый сизым дымом. Слабенькая ударная волна сыпанула на спину сбитым с поленницы снегом, несколько осколков с сухим треском врезались в замшелые трухлявые поленья. Проверять, уничтожен ли противник, пограничник не стал: граната разорвалась меньше чем в полуметре, после подобного не выживают. А вот за его оружием после боя стоит вернуться. Подхватил автомат и рванул на позицию, стремясь как можно быстрее преодолеть несколько десятков метров…

* * *

Добравшись до избы, обычной русской пятистенки, Гулькин перевел сбитое недолгим бегом дыхание. Прикинул, выражаясь казенным языком, диспозицию. Вроде нормально: не особенно широкие окна когда-то располагались довольно высоко, но с тех пор дом сильно просел, врастая в землю, и теперь через подоконник можно было перемахнуть без особых усилий. Быстро огляделся – Лупан и Карпышев также заняли свои позиции, Витя – у соседнего окна, Иван – возле неплотно прикрытой входной двери. Вытащив заранее приготовленную гранату, кивнул товарищам. Пора. Переведя большим пальцем упругую пластинку предохранителя влево до упора, сильно встряхнул гранату, будто сбивая ртутный медицинский градусник, и плавным движением перебросил через подоконник. Прикрыв ладонью обращенное к строению ухо, принялся отсчитывать секунды. Лишь бы не было осечки, на подготовку к бою и бросок второй гранаты времени уже просто нет.
Первые два разрыва прозвучали практически одновременно, дуплетом. Заброшенная в сени «РГД» рванула с крохотной задержкой, что лишь добавило внутри паники. Из окон и двери выметнулись клубы дыма, посыпался на голову какой-то мусор и щепки, жалобно тренькнуло чудом уцелевшее пыльное стекло. Вперед! Сашка выхватил из кобуры «ТТ» и, оттолкнувшись ногами, прыгнул в оконный проем, краем сознания отметив хрустнувшую под локтем гнилую раму и просевший под коленом подоконник. Нож пока так и остался на поясе: в подобной ситуации, пожалуй, предпочтительнее пистолет или рукопашка. Не справится конечностями, можно и руку-ногу прострелить. А ножом пока дотянешься…
Мгновением спустя он был уже в комнате, затянутой воняющим тухлятиной мутным дымом и пылью, подброшенной с пола взрывом. Слева, кувыркнувшись через голову с упором на выставленные перед собой руки, финиширует Карпышев, тут же занимая боевую стойку. В сенях что-то с грохотом падает, сдавленно ругается по-молдавски Лупан, и раздаются два выстрела подряд. Еще миг – и товарищ показывается в дверях с пистолетом в левой руке и ножом – в правой, рабочей. Лицо снайпера искажено гримасой ярости, ствол «ТТ» едва заметно дымится. Нескольких мгновений, показавшихся бойцам бесконечно долгими, тянущимися, словно мед с перевернутой ложки, хватило, чтобы оценить обстановку. А затем времени просто не стало. Время исчезло, превратившись в набор стремительно сменяющих друг друга кадров цветного кинофильма. Вроде бы разрозненных, но в то же время намертво связанных между собой единой линией сюжета. Очень реального  кинофильма, наполненного не только цветом и звуками, но и запахами. И основных запахов было всего три: тухло пахло сгоревшим тротилом, кисло – порохом и железисто – свежей кровью…
На полу под самым окном, буквально в метре от измочаленных взрывом досок, курящихся дымом, валяется ничком фриц. Под неестественно вывернутой набок головой неторопливо расплывается глянцевое темно-вишневое пятно. Этому уже все равно, отвоевался. И неважно, была ли на гранате осколочная рубашка, или нет. Близкий разрыв. В паре метров – еще один парашютист, этот пока жив. Пытается приподняться, упираясь руками в усеянный мусором и какими-то мелкими обломками и обрывками пол, ошалело трясет головой. Перепрыгнув через труп, Гулькин несильно бьет его рукояткой «ТТ» по затылку. Звук удара не слышим, но ощутим через сталь пистолета. Один потенциальный пленный есть. Боковым зрением Александр успевает заметить, как Витька наносит удар ногой в грудь бросившемуся на него парашютисту. Немца отбрасывает в сторону, он пытается подняться, но Карпышев уже рядом. Заломив руку, добавляет коленом, мощным толчком отправляя противника в угол комнаты, головой в перевернутую лавку. Хороший бросок: если шею не свернул, скорее всего, выживет. Будем считать, второй пленный тоже имеется.
Итого, с учетом выстрела Лупана в сенях, минус четыре. Двое холодных против двух теплых. Пока нормально. Еще пятеро осталось, ежели тот фриц, которого Костик в сарае приголубил, не соврал. Хотя не факт: работающее в каком-то новом, прежде незнакомом режиме сознание четко фиксирует в комнате только четверых парашютистов. Один полусидит у дальней стены. Маскхалат снят, а верх комбинезона расстегнут до пояса; поперек волосатой груди белеет полоса свежего бинта. Перевязывался, стало быть. Ребро, что ли, при приземлении сломал? Этот, скорее всего, не опасен…
Но разум неожиданно орет, что он ошибся, что все в точности до наоборот, и рука словно бы против воли вскидывает оружие. Немец успевает первым, «МП-38/40» бьет короткой очередью, и плечо обжигает злой болью. «ТТ» в руке дважды вздрагивает, привычно толкаясь затыльником рукояти в ладонь. БАХ, БАХ! Голова фрица дергается, темные от старости бревна окропляет алыми брызгами. Выпавший из рук автомат глухо лязгает, плашмя падая на пол. Все, этот холодный…
СПРАВА! Александр не понимает, выкрикнул ли это кто-то из товарищей, или его снова предупредило подстегнутое сумасшедшим выбросом адреналина сознание, живущее в эти секунды, очень на то похоже, какой-то своей жизнью. Он почти успевает повернуться, но нога в прыжковом ботинке оказывается быстрее. Пинок, мгновенно выбивающий из легких воздух. Странное ощущение короткого полета – и тяжелый удар спиной об пол. Еще один удар – носок ботинка угодил в кости запястья. Рука немеет, пистолета в ней больше нет, и Сашка просто не знает, куда он делся. А сверху уже наваливается гитлеровец, в лицо бьет тяжелое чужое дыхание. Прежде чем фашист окончательно перекрывает поле зрения, Гулькин успевает заметить, как Витька Карпышев сцепляется с еще одним фрицем и оба падают на пол. А на Ваню из-за перевернутого набок стола, «большого», как его принято называть, прикрывшего от осколков и ударной волны, бросается диверсант с автоматом в руках. Он не стреляет – приемник магазина отчего-то пуст, а пытается достать голову Лупана пистолетной рукояткой. Замах проходит впустую – Иван приседает и бьет в корпус кулаком, в последний момент отвернув в сторону лезвие зажатого в руке ножа.
Выяснять, чем все закончится, некогда: в руке «его» парашютиста тускло отблескивает нож. Не инерционный складной стропорез, который им показывали на занятиях, а гораздо более длинный обоюдоострый клинок. Лезвие стремительно опускается, но Сашка успевает подставить левое предплечье, сбивая удар в сторону, в пол. Сейчас бы нащупать на поясе ножны и пырнуть противника, стараясь, чтоб не насмерть, но правой руки он просто не чувствует. Даже боли от пробившей бицепс пули нет. Немец знал, куда ударить, угодив носком ботинка в нужную точку, «в нерв», как говорилось на тренировках по рукопашной борьбе. Обидно, ох как обидно… повезло еще, что перелома нет.
Фриц рычит, обдавая тяжелым, смрадным дыханием; в выпученных глазах нет ничего человеческого. Наркотик он, что ли, какой принял? Инструкторы говорили, что немцы, чтобы свои силы и выносливость повысить, специальный препарат принимают, «первитин» называется. Оскаленный рот брызжет слюной, попадающей на лицо. Отчего-то именно последнее неожиданно вызывает особое раздражение и ярость. Перехватив кисть врага, Александр до хруста в сухожилиях напрягает мышцы, распрямляя его руку и отводя ее все дальше и дальше. И, вложив в рывок удесятеренные нахлынувшей злостью силы, опрокидывает парашютиста на бок, тут же наваливаясь сверху. Еще одно усилие, и на лопатках уже фриц. Короткий удар лбом в лицо, еще один. Неприятный хруст ломающихся носовых костей. Немец хрипит, захлебываясь кровью, и на миг ослабляет хватку. Гулькин, вывернув из его руки нож, бьет еще раз, последний. Сначала освободившейся левой рукой, затем правой, к которой наконец возвращается чувствительность. Голова противника беспомощно мотается из стороны в сторону. Готов. Третий. Теплый.
Карпышев с Лупаном тоже уже справились – Виктор сидит на лежащем ничком противнике, удерживая руки на болевом приеме, и что-то орет, даже не осознавая, что тот его все равно не понимает, а Ваня отирает о вражеский комбинезон лезвие своего «НА-40». Неужели… ВСЕ?! И тут же словно ледяная стрела пронзает мозг: восемь! Их в комнате только восемь! Где девятый?! Выхватив из-за ремня «наган», каким-то чудом не выпавший ни во время прыжка в окно, ни в схватке с немцем, Александр рывком поднимается на ноги.
Тут же натыкаясь на тревожный взгляд бывшего пехотинца:
– Командир, ты чего?
– Девятый где?! Ушел?!
Карпышев меняется в лице:
– То есть как? Вроде все ж здесь… да твою ж мать! Точно, одного не хватает! Слушай, тут подпол имеется, мы с пацанами лазали. Вон там люк, в самом углу. Может, успел сдернуть? Подержи фрица, я проверю!
– Не, все нормально, мужики, – бледно улыбнувшись, Лупан убирает клинок в ножны и медленно встает. – Просто их в сенях двое было. Ты извини, командир, напортачил я, похоже… извини. Одного сразу гранатой убило, прямо под ногами рванула, а второго я сам застрелил. И этого тоже, ножом, – боец виновато кивнул на тело в расхристанном комбезе, окровавленном на груди. – Ни одного на мне пленного. Виноват. Ты, если нужно, напиши в рапорте, как было, я ж понимаю. Вернемся назад, понесу наказание…
– Дурак ты, Ваня-Ион… – еще не зная, плакать или смеяться – и то и другое, разумеется, образно, – пробурчал Гулькин, с искренним удивлением глядя на револьвер в руке и отчего-то не в состоянии вспомнить, откуда он там взялся. – Короче, повоевали…
И тут же время, как-то неожиданно и сразу, возвращается к своей естественной скорости. Все в комнате остается прежним, однако воспринимается сознанием как-то совсем иначе, уже не в виде отдельных кадров, а ОБЫЧНО.
Взглянув на наручные часы с треснувшим стеклом – когда он успел их раскокать, Сашка даже понятия не имел, – младший лейтенант удивленно хмыкнул. Весь бой не занял и двух минут. Странно, а ощущение, будто добрый час прошел. Выброшенный в кровь адреналин постепенно уходил, и его начало слегка потряхивать. Неожиданно сильно заболело раненое плечо, о котором он и вовсе позабыл. Скосив глаза, Александр с удивлением увидел пропитанный кровью рукав маскхалата. А, ну да, точно, в него ж тот фриц, что под стеной сидел, из автомата стрелял…
Первым это заметил Карпышев:
– Э, командир, да ты ранен? Дай посмотрю!
– Да пустое, Вить, царапина просто. Нужно пленных повязать… и допросить… – Сашку неожиданно качнуло, но подскочивший товарищ успел подставить плечо:
– Не дури, Саш! Мы на задании, забыл? С таким не шутят, а у нас тут ничего еще не закончилось. Давай помогу. Садись.
Карпышев аккуратно опустил Александра на пол в простенке между окнами, выглянул наружу, призывно махнув рукой:
– Костя, дуй сюда. Серега, останься на контроле, за окрестностями повнимательней поглядывай. Мы быстро.
– Пленные… – напомнил Гулькин, устало прикрывая веки. Внезапно закружилась голова, и отчего-то сильно захотелось спать.
– Знаю, – буркнул старший сержант, опускаясь рядом с ним на колени и вытягивая из кармана перевязочный пакет. – Ваня, Костя, займитесь. Живых – в тот угол, помощь, если кому нужно, окажите. И мертвяков проверьте, мало ли. Еще стрельнут в спину. Я пока лейтенанта перевяжу.
Пока товарищи сортировали парашютистов, наскоро обыскивая и живых, и погибших и складывая оружие и боеприпасы в центре помещения, Карпышев помог Александру расстегнуть маскхалат и высвободил руку. Разрезав рукав комбинезона, он осмотрел рану, к счастью, оказавшуюся сквозной. Отломив носик ампулы с йодом, Виктор обработал входное и выходное отверстия и наложил тугую повязку, получившуюся довольно топорной, но зато вполне надежной, ни за что не сползет. Протянул немецкую флягу с отвинченным колпачком:
– Глотни, Сашка. Шнапс трофейный. Наверняка дерьмо, но тебе сейчас нужно.
Гулькин не спорил, послушно обхватив горлышко губами. Огненный комок скользнул по пищеводу, взорвавшись в пустом желудке крохотным взрывом. Несмотря на то что отчаянно запершило в горле и на глазах выступили слезы, в голове сразу посветлело.
Шумно отдышавшись, младлей взглянул на товарища:
– Прости, чего-то я того, сомлел малость. Глупо, да?
– Нормально, – Виктор закрутил фляжку и с видимым сожалением отложил в сторону. – Ну, пришел в себя? Норма?
– Да. Помоги подняться, – окончательно придя в себя, Гулькин при помощи товарища поднялся на ноги. Немного ныла раненая рука, но в целом он ощущал себя вполне сносно. Было даже немного стыдно за свою неожиданную слабость. – Что с фрицами?
– Нормально с фрицами, – весело ответил Паршин, услышавший вопрос младлея. – Четверо пленных, двое пока без сознания. Остальные холодные. Трофеев много. Молодцы мы?
– Вот сейчас и поглядим, молодцы или не очень. Командира группы опознали? Живой?
– А то как же, – с чрезвычайно довольным видом сообщил подошедший Костя. – Живой. И радист тоже целехонек, так что свезло нам. Рация, правда, гикнулась, граната шибко близко рванула. Пошли, поговорим? Ты ж лучше всех по-ихнему шпаришь. А то вдруг вилять начнет, гнида!
– Погоди, – припомнив занятия, качнул головой Александр. – Не всех сразу, забыл, чему учили? Командира тут оставьте, остальных… ну, вон хоть в сени, что ли? Главное, чтобы разговора не слышали.
– Понял, – посерьезнел младший лейтенант, – сделаем. Давайте, мужики. Витя, возьми мой автомат, останешься с пленными. Глаз не спускать, если что, стреляй по ногам. Ваня, помоги ему фрицев отвести.
– Помогаю… – угрюмо буркнул Лупан, рывком поднимая с пола ближайшего немца. – Ну, чего смотришь? Vorwärts, schnell! Schauen Sie nicht zurück! И добавил несколько слов на родном языке, которых Сашка хоть и не понял, но общий смысл уловил. Иван посылал пленного в известное любому русскому мужику место. По крайней мере, что такое по-молдавски «дуть ин», Гулькин уже знал, поскольку достаточно долго общался с товарищем, а о смысле третьего слова – догадался. Благо не сложно. Немец, похоже, тоже кое-что понял, зло зыркнув на конвоира, за что тут же заслужил от снайпера увесистый тумак.
Командиром диверсионной группы оказался тот самый парашютист, которого вырубил Карпышев в первые мгновения штурма, отправив головой в лавку. Сейчас он, более-менее придя в себя, сидел под дальней стеной со стянутыми за спиной ремнем руками. Маскхалата на нем не было, только расстегнутый до пояса комбинезон. Прыжковые ботинки с высоким голенищем тоже оказались расшнурованными, видимо, менял носки или просто позволил ногам немного отдохнуть. На рукаве – нашивка с тремя символическими «птицами» (или «крылышками», как их иногда называли инструкторы) и горизонтальной полосой под ними. Аж целый гауптман, стало быть, капитан по-нашему.
Несколько секунд Александр разглядывал противника. Похоже, хреново фрицу: сначала гранатой контузило, затем башкой приложился. На лбу – роскошнейшая ссадина наискосок, левый глаз начинает затекать, под носом две влажные темные полоски, из-за чего фриц периодически облизывает верхнюю губу и сплевывает на пол вязкой алой слюной. Присев на корточки, младлей взял пленного за подбородок, чуть повернув его голову. Нет, ушные раковины чистые – уже неплохо. Не так уж его и сильно ударной волной шибануло, коль кровь ушами не пошла. Значит, слышит нормально. Иначе как его, гада, допрашивать?
Коротко выругавшись, фашист зло мотнул головой, высвобождаясь из пальцев «проклятого русского ублюдка», если Сашка правильно понял сказанное. Усмехнувшись, Гулькин делано брезгливо отер выпачканную кровью руку о ткань немецкого комбеза и неторопливо поднялся на ноги. Присел на пододвинутый Паршиным колченогий табурет – главное, не упасть, гнилой, зараза! Но так правильно, инструктор, помнится, говорил, что пленный сразу должен понять, кто хозяин положения. Поэтому – максимально расслабленная поза и взгляд сверху вниз. Обязательно сверху вниз, чтобы поверженный противник вынужден был задирать голову.
Выдержав небольшую паузу, коротко бросил:
– Name? Dienstrange? Abteilung?
Неопределенно дернув плечами, немец снова сплюнул на пол и демонстративно отвернулся. Понятно, так просто его не разговоришь. Собственно, в последнем Сашка и не сомневался, поскольку об этом им твердили буквально с первых дней. Мол, разведывательно-диверсионные отряды люфтваффе – это вам не пехота или, допустим, танкисты-артиллеристы, потому даже не надейтесь, что в плену они сразу начнут «словесно испражняться» (кто именно это сказал, Гулькин не помнил, но словосочетание запомнилось намертво). Ладно, не особенно и хотелось…
– Имя? Звание? Подразделение? Цель вашего задания? – младший лейтенант не говорил, а ВЫПЛЕВЫВАЛ слова. Снова безрезультатно. Гауптман даже не повернул головы, лишь продолжал хлюпать разбитым носом.
– Сашка, хватит, пожалуй, – подал голос Паршин. – Сам видишь, по-хорошему он не хочет. Давай по-другому? Время поджимает, сеанс связи скоро.
Говорил товарищ на родном языке, продолжая, тем не менее, незаметно контролировать взглядом лицо пленного. Похоже, не зря: фриц определенно кое-что понял, уж больно характерно напряглись мимические мышцы и дернулся уголок рта при словах «давай по-другому». Впрочем, ничего удивительного, не только курсантов УОО учили языку противника, но и наоборот. Конечно, можно было общаться и на немецком, но это выглядело бы слишком наигранным, сразу понятно, для чьих ушей предназначено. А так – вроде сам узнал, случайно. Откуда паршивым русским знать, что он понимает их варварский язык?
– Пожалуй… – делая вид, что решение дается ему с трудом, Александр отступил в сторону. – Раздень его до пояса, у меня рука болит.
– Свиньи… – глухо бросил парашютист. – Все равно вы ничего не узнаете. Я умру, как герой, как несломленный солдат рейха! И так поступит на моем месте любой.
– Как хочешь, – как можно равнодушнее ответил Гулькин. На немецком, понятно, ответил. И мысленно усмехнулся при этом – знает этот гад русский, точно знает! – Охотно верю, что ИМЕННО ТЫ умрешь, не произнеся ни слова. Но есть еще трое. Не уверен, что все они окажутся настолько стойкими и верными вашему фюреру. Но если ты не передумаешь, пожалуй, я преподам им небольшой наглядный урок. Пусть своими глазами увидят, как именно погиб их героический командир. И что будет с ними, если не захотят отвечать на мои вопросы. Не против? Дать время на размышление? Скажем, минуту?
Немец снова выругался и отвернулся. Покрытое разводами грязи лицо заметно побледнело; по щеке, несмотря на царящий внутри избы холод, сбежала, оставляя за собой светлую дорожку, струйка пота.
– Ты выбрал. Я уважаю стойкость. Костя…
– Погоди, командир, – раздался голос того, кого Александр никак не ожидал услышать, – Лупана. – Давай я?
Удивленно переглянувшись с Паршиным, младлей полуобернулся к снайперу.
– Что ты, Ваня? – на всякий случай приглушив тон почти до шепота, спросил Гулькин.
– Разреши самому фрица допросить? У меня лучше получится.
– Что? Да с чего бы вдруг лучше?
Помолчав несколько секунд, товарищ взглянул Александру прямо в глаза и заговорил глухим, незнакомым голосом. Молдавский акцент в его речи стал куда ощутимее, чем за все время их знакомства; порой даже казалось, что он с трудом подбирает нужные слова:
– Ты ведь не знаешь, почему я там, под Одессой, с оружием в самоход ушел? Я расскажу. Румыны вместе с вон этими, – он кивнул на внимательно прислушивающегося немца, при этом старательно делающего вид, что ни слова не понимает, – когда мое село захватили, родителей в первый же день повесили. Донес кто-то из местных, что я комсомолец и сейчас в действующей армии нахожусь. И сестренку младшую, ей еще шестнадцати не было, тоже. Но ее не убили. Отдали солдатам, там и румынский гарнизон тогда стоял, и немцы. То ли комендантские, то ли разведка. Тебе рассказать, как она умерла? И что они с ней сделали? Или сам поймешь? Вот я и пошел, не мог не пойти…
Лупан с трудом перевел дыхание и закончил, неожиданно перейдя на немецкий:
– А язык я не хуже тебя знаю, лучше даже, в наших краях много немецких сел, переселенцы еще со старых времен. То ли при Екатерине переехали, то ли после наполеоновской войны. И мое тоже, на треть примерно, так что я с детства по-ихнему свободно говорю. Ты не волнуйся, командир, я себя контролирую, так что живым он останется, обещаю. Но расскажет все. Эй, фриц, ты слышал? – наклонившись над пленным, Иван развернул его лицо к себе, больно сжав подбородок своими сильными пальцами: – Я уверен, ты понимаешь по-русски. Но повторю и на твоем языке: ваши убили моих родителей, обесчестили и надругались над сестрой. Совсем еще ребенком! У тебя ведь тоже есть дети. По глазам вижу, что есть. Может, даже дочь или две. Не бойся, когда мы придем в твою страну, я их не трону. И других детей и женщин тоже не трону. И никто из моих товарищей никогда не опустится до подобного. Но сейчас – совсем другое дело, сейчас я сделаю все, чтобы ты узнал, как было больно перед смертью моей сестренке…
– Nein! – прохрипел гитлеровец, видимо, прочитав что-то в глазах бойца. Что-то, чего не видели со своего места ни Гулькин, ни Паршин. Дернув ногами, попытался отодвинуться, но каблуки ботинок лишь проскребли по замусоренному полу, и он еще сильнее уперся в стену. –  Nicht nötig!!!
– Ну отчего же не нужно? – делано «удивился» снайпер, медленно вытянув из ножен клинок. – Неужели ты меня боишься? Никогда бы не поверил. Ты ведь только что собирался умереть героем рейха? Как ты там говорил, несломленным, да? Но так просто героями не становятся. За все нужно платить, иногда – некоторыми частями собственного тела. Догадываешься, с чего именно я начну, фриц? Сейчас покажу…

Глава 6

Загорский район Московской области. Ноябрь 1941 года 

Запираться и дальше гауптман не стал. Говорил он нехотя, с частыми остановками и паузами, то ли на самом деле переводя дыхание, то ли тщательно обдумывая следующую фразу, но, судя по всему, в целом не врал. В такие моменты Лупан многозначительно хмурился, в очередной раз приближая лезвие ножа к той самой «части тела», которую пообещал отрезать первой. Немец дергался, пытаясь свести стреноженные спущенным комбинезоном колени, зло зыркал на снайпера и продолжал рассказывать.
Десант и на самом деле состоял из двух независимых друг от друга групп, «Антона» и «Берты», которую и возглавлял герр гауптман Йозеф Шутце. Вот только задачи у них оказались разными. Группа «А», численность которой вдвое превышала количество бойцов Шутце, разделившись на маневренные отряды, должна была захватить основные переправы через канал и перекрыть автодороги и узкоколейку, создавая препятствия подходу подкреплений. Насколько знал гауптман – вернее, насколько руководство сочло необходимым довести до него, – в течение ближайших суток в рамках операции «Тайфун» планировался армейский удар в направлении на Дмитров и далее Загорск и Ногинск с целью замкнуть вокруг Москвы кольцо окружения. В успехе немцы практически не сомневались, поскольку несколькими днями раньше уже были захвачены Солнечногорск, Клин и Яхрома.
«Ага, значит, не ошибся товарищ «Первый», когда именно про ТРИ самолета говорил, – мысленно хмыкнул Гулькин. – Получается, в первой группе аж целых тридцать диверсантов. Тридцать два, если точно. Ого, многовато… не поскупились фрицы. Видать, и в самом деле что-то серьезное планируется».
«Берте» же предстояло выполнить особую задачу немецкого командования. Весьма своеобразную задачу, а именно – захват или предупреждение эвакуации церковных ценностей Троице-Сергиевой лавры, представляющих огромную материальную, культурную и историческую ценность. Пользуясь возникшей неразберихой, диверсанты должны были либо атаковать лавру, либо перехватить конвой с ценностями, после чего дождаться в условленном квадрате подхода передовых частей вермахта. В случае же, если в ближайшие двое суток этого не произойдет, о чем будет сообщено по радио, парашютистам надлежало устроить в лесу тайник, заминировав подходы и составив подробную карту минных полей, и уходить по резервному плану.
Но «Берте» не повезло с первых же минут. Сильный ветер не только отнес егерей в сторону от района высадки, но еще и разорвал группу на две неравные части. Бо́льшая, состоящая из одиннадцати парашютистов, приземлилась на заболоченную луговину реки Воря, пятеро – где-то в лесном массиве. Связи с ними не имелось, поскольку радиостанция была всего одна. Встретиться планировалось в одной из заранее оговоренных точек, которые гауптман с готовностью показал на карте.
Из трех сброшенных транспортных контейнеров спасти удалось лишь один, с оружием. Остальные пропали, так что группа осталась без взрывчатки, запасного комплекта батарей к радиостанции, мин и провизии. Привязавшись к местности, парашютисты решили добраться до обозначенного на карте крохотного хутора, где просушить одежду и передохнуть, после чего соединиться с камрадами и приступить к выполнению задания. О том, что поселение давно заброшено, они не знали – что, впрочем, поначалу лишь обрадовало: значит, и искать тут никто не станет. Неожиданное появление русской поисковой группы оказалось для них крайне неприятным сюрпризом…
Закончив рассказ, гауптман попросил воды. Напившись, Шутце на всякий случай напомнил, что это – все, что ему известно, и подтвердить его слова может любой из подчиненных, поскольку суть операции доводилась до всех. Последнее Гулькину крайне не понравилось: выходило, что «потерявшаяся» часть группы может попытаться все же выполнить задание или хотя бы его часть. Правда, диверсанты остались без связи и тяжелого вооружения: радиостанция и единственный пулемет были захвачены, а второй благополучно утонул где-то в болоте вместе с контейнером, но все же…
– Ладно, допустим, – задумчиво протянул Александр, на самом деле с трудом скрывая радость. Раскололся фриц, практически до донышка, что называется, раскололся! Конечно, кое-что он мог утаить или попросту посчитать неважным, но это уж задача оперативников УОО – на повторных допросах вспомнит все, что знал и не знал. В том же, что в целом  гауптман не соврал, младлей был практически уверен, поскольку все время наблюдал за его лицом, анализируя мимику, движения губ и выражение глаз, как учили на занятиях. – Ваня, натяни ему штаны, пока совсем хозяйство не отморозил, и веди в сени. А сюда радиста давай, послушаем, что тот напоет.
Взглянув на парашютиста, нахмурился и коротко бросил:
– Ты особо пока не радуйся. Твой рассказ еще проверить нужно. Если соврал – сам знаешь, что с тобой мой товарищ сделает. А я ему со всем тщанием помогу. Верно говорю, Вань?
– Абсолут, – отчего-то по-молдавски бросил Лупан, поднимая пленного на ноги. – Вперед пошел, быстро. – И прошептал ему в ухо злым, свистящим шепотом: – Знаешь, очень хочу, чтобы ты соврал. Тогда меня даже командир не остановит. Двигай!
Допрос остальных пленных много времени не занял. То ли на них подействовал подавленный вид «господина капитана», то ли сами поняли, что церемониться с ними никто не собирается, но рассказ Шутце они полностью подтвердили. Да и вопросы Гулькин задавал ПРАВИЛЬНО, тоже, как учили, пытаясь подловить на мелких деталях и несоответствиях. Когда последнего отвели обратно в сени, Александр устало улыбнулся:
– Ну чего, братцы, похоже, все? Аллес, как эти вон говорят? Ваня, готовь связь, я сейчас текст набросаю. Вот только мне та пятерка из головы не идет. Куда они пойдут? Что делать станут?
– Да разберемся, Саш, – пожал плечами Паршин. – Главное, этих взяли и разговорили. Дальше пущай начальство думает, у него геометрия в петлицах богаче. Наше дело маленькое, приказы выполнять.
– Хорошо бы… Ладно, все, не мешай. – Гулькин вытащил блокнот и чудом не сломавшийся после всех «телодвижений» карандаш.
Составляя сообщение «Ясеню», Александр продолжал размышлять. Интересно, что там со второй группой, с этим самым «Антоном»? Взяли их наши или успели фрицы набедокурить? Все ж таки тридцать отлично подготовленных диверсов, да с пулеметами и взрывчаткой – это реальная сила. Если захватят переправы и устроят засады на тыловых дорогах, таких дел могут натворить, что мама не горюй. А с прорывом что? Ох, если немцы фронт продавят, совсем плохо может получиться. Москва-то совсем рядышком…
Но волновался младший лейтенант зря. Гитлеровский прорыв не удался, хоть ожесточенные бои шли двое суток. Диверсантам и на самом деле удалось захватить мост через канал, расположенный между Дмитровом и Яхромой, дождавшись передовых частей 7-й танковой дивизии вермахта. Немецкие танки двинулись в сторону города, однако были остановлены сначала намертво вцепившимися в господствующую над переправой высоту пехотинцами 23-й стрелковой бригады, сумевшими продержаться несколько первых часов, а затем и подошедшим им на помощь со стороны железнодорожной станции Вербилки бронепоездом № 73 войск НКВД. Бой с немецкими танками длился около семи часов, но к городу ни один так и не прорвался. Командование, прекрасно осознавая, насколько опасна возникшая ситуация, бросило в бой все имевшиеся резервы, даже бойцов Дмитровского стройбата и морпехов 64-й бригады Тихоокеанского флота, недавно разгрузившихся на станции Хотьково.
Вторая группировка, с ходу захватившая часть села Перемилово, также была остановлена бойцами 29-й бригады Первой ударной армии. После почти суток боев, ранним утром, немцы были вытеснены бойцами 50-й бригады обратно за канал, а сам мост, для предотвращения новых попыток наступления, – взорван. Сброшенная из канала в реку Яхрому вода сделала местность практически непроходимой для вражеской техники. Спустя всего неделю соединения Первой ударной перешли в контрнаступление, через двое суток кровопролитных боев выбив гитлеровцев из Яхромы, ставшей первым городом Московской области, освобожденным от фашистов. А уже к 11 декабря был освобожден и весь Дмитровский район. Эвакуация церковных ценностей так и не началась, хоть к подобному развитию событий все и было самым тщательнейшим образом подготовлено заранее…
Но узнать о недолгом успехе камрадов гауптман Шутце никак не мог, поскольку обе группы соблюдали режим радиомолчания, опасаясь быть запеленгованными. Разрозненные остатки «Антона» еще несколько дней гоняли по подмосковным лесам, после чего полностью уничтожили, поскольку сдаваться гитлеровцы не собирались. Пятерых отбившихся от основной группы диверсантов «Берты» взяли на подступах к Загорску, на одной из указанных пленным точек встречи.
Но пока ни гауптман Шутце, ни младший лейтенант Гулькин об этом не знали.
В эфир ушло лишь первое сообщение «Рябины-5»:
«Рябина-5» – «Ясеню». Вне всякой очереди! Диверсионная группа противника ликвидирована в квадрате 45–12. Уничтожено 7, захвачено 4. Потерь нет. Имею сведения чрезвычайной важности. Каковы мои действия? Конец связи ».
Теперь оставалось только ждать ответа «Ясеня»…
Который пришел даже быстрее, чем ожидал Александр:
«Ясень» – «Рябине-5». Вне всякой очереди! Времени нет. Докладывайте немедленно. Только факты. Допустима передача клером . Срочно. Конец связи ».
Александр, насколько сумел кратко, передал добытую информацию.
Ответ оказался лаконичным – и примерно таким, как он и ожидал:
«Ясень» – «Рябине-5». Благодарю. Ваша информация крайне важна. Оставаться на месте, ожидать прибытия группы. Соблюдать осторожность, быть готовым отразить нападение противника. Особо позаботиться о безопасности пленных. Конец связи ».
Вернувшись вместе с радистом в избу и оглядев подчиненных, Гулькин распорядился:
– Работаем, мужики. Жаль, что остальных без нас возьмут, но полученный приказ я вам озвучил. Сейчас пленные важнее. Координаты ближайшей точки встречи нашим переданы, так что ждет диверсов горячий прием.
По правде сказать, Сашка был слегка удивлен: отчего-то ему казалось, что им прикажут немедленно выдвинуться вместе с пленными куда-нибудь поближе к обитаемым местам, где их и встретят. Но командованию, видимо, виднее. С другой стороны, на занятиях им говорили, что в их деле лишней информации не бывает. Значит, прибывшей опергруппе НКВД найдется чем заняться: уничтоженных диверсантов следует сфотографировать и снять отпечатки пальцев для возможного будущего опознания, забрать личные жетоны и так далее. Глядишь, и пригодится когда. Фрицы ведь сюда не на прогулку пришли, а со спецзаданием…
Да и трофеев у них прилично: не бросать же? А с собой тащить тяжеловато, так что командование правильно все рассудило. Не только радиостанция, но и оружие, боеприпасы, ременно-плечевые системы с подсумками для автоматных магазинов, ранцы и все такое прочее представляют немалую ценность. Дефицит вражеского снаряжения, оружия, одежды и даже обуви – огромный, а ведь все это может понадобиться самим же осназовцам. Мало ли какие впереди операции предстоят? Вдруг придется действовать под видом немцев? Да и для отчетности нужно, как там товарищ Ленин говорил: «Социализм – это учет и контроль»? Вот именно. Война на дворе, потому можно и перефразировать чуток – «социализм в военное время – это воинский учет». В том числе и трофеев.
– Командир, – голос Паршина отвлек его от размышлений.
– Чего тебе, Костя?
– С трупами что делаем?
– А что с ними делать? – хмыкнул младлей. – Уложите вон рядочком под стеной. И часовых перебитых не забудьте притащить, Макс тебе поможет. Или лучше фрицев припаши, пусть потрудятся, им полезно будет. Остальное уже не наше дело – придет опергруппа, пускай возятся. Только за пленными повнимательней приглядывай, вдруг что случится, со всех нас головы мигом снимут. Вместе с шапками. Гляди, чтобы нож не припрятали, еще вены порежут.
– Обижаешь, командир! – возмутился товарищ. – Разве сам не понимаю?
Гулькин кивнул, коротко поморщившись. Рана, зараза, снова разнылась, простреленный бицепс дергало тупой, монотонной болью.
– Добро. Все, мужики, давайте за дело. Нашим-то кружлять не придется, напрямик пойдут, так что скоро тут будут. С пленными мы с Костей останемся, остальным занять круговую оборону. Замаскироваться, контролировать периметр. Пулемет из сарая заберите, установите фронтом вдоль дороги. Собрались, ничего пока еще не закончилось. Выполнять.
Мучительно потекло время ожидания. Пленные никаких хлопот не доставляли – сидели себе под стеночкой, стреноженные ремнями по рукам и ногам, и угрюмо молчали, поскольку разговаривать им Гулькин запретил под угрозой немедленного наказания. Которое исполнит Лупан, ага… Как ни странно, фрицы, очень на то похоже, даже испытывали нечто вроде облегчения: видать, думали, что после допроса присоединятся к погибшим камрадам, которых их же и заставили таскать. В назидательных, так сказать, целях: мол, на их месте могли оказаться вы. Когда же выяснилось, что впереди маячит вовсе не пуля в затылок, а всего лишь плен, пусть и с неясным финалом, гитлеровцы заметно воспрянули духом. Хоть и прекрасно понимали, что та самая пуля пока еще никуда не делась, но шансы на более-менее благополучный исход появились…
А затем среди жиденьких кустиков лесной опушки замелькали фигуры бойцов в знакомых маскировочных халатах. Следом двигались бойцы НКВД уже в обычных шинелях, с карабинами в руках. И наблюдавший эту картину через выбитое окно младший лейтенант Гулькин, впервые за долгий день, не переваливший, впрочем, еще даже за обеденное время, позволил себе немного расслабиться.
Руководил группой встречи их куратор Старик, собственной персоной. Подойдя к спустившемуся по прогнившим ступеням крыльца Александру, он несколько секунд вглядывался в его лицо, серо-пятнистое от грязи и пота, затем неожиданно улыбнулся, притянул к себе и сильно обнял, похлопывая по спине. Не сдержавшись, Сашка застонал от боли в раненом плече.
Старик торопливо отстранил его от себя, взглянул в глаза:
– Ранен? Серьезно? Почему не сказал?
– Некогда было, товарищ командир, – младлей не к месту припомнил, что так и не узнал его звания и настоящего имени. – Да и какая там рана, так, пустяк. Мякоть прострелили, само заживет.
– В нашем деле пустяков не бывает, лейтенант. Если ты этого до сих пор еще не понял, значит, или нас невнимательно слушал, или мы вас плохо учили. А это наказуемо. Впрочем, ладно, не сейчас. Ступай в машину, вон она, уже подъехала. Отправлю тебя первым, вместе с пленными.
И, выждав несколько секунд, с усмешкой бросил в его спину:
– Но ты все равно молодец. Отличный результат. Все, после поговорим, сейчас не до тебя. Командование после вашей РД на ушах стоит, сам видишь, какая движуха началась, а тут еще под Дмитровом серьезные бои, ситуация крайне серьезная.
Гулькин, сделав еще пару шагов, медленно обернулся:
– Все-таки прорыв?
– Да, – зло поморщился Старик, отчего обезображенная шрамом щека коротко дернулась, искривив уголок рта. – Один мост парашютисты все же сумели захватить и закрепиться. Ничего, справимся. По прибытии в расположение – немедленно в медсанбат. Затем – рапорт на мой стол, подробный. С указанием всех мелочей – и особо отличившихся.
– А если все особо отличившиеся, товарищ командир? Все четверо?
– Значит, всех и вписывай. Всех ПЯТЕРЫХ. – Куратор усмехнулся: – То, что скромный – ценю. Это правильно. Советский человек, особенно боец Красной Армии или сотрудник органов государственной безопасности, обязан быть скромным. Ну и вообще… не за медали воюем, за Родину. Кстати, а гауптмана-то кто расколол? Или тоже все вместе? Гуртом, так сказать?
– Гауптмана Шутце расколол красноармеец Лупан. С первого раза. Инициатива тоже его. Я укажу в рапорте, каким именно образом.
– Ваня?! – похоже, Старик был не на шутку удивлен. – Гм… ну, добро. Хоть и неожиданно, признаться. Ладно, понял тебя. Свободен, ступай к грузовику…

* * *

В санчасти Сашка долго не задержался. Знакомый еще по первичной медкомиссии военврач третьего ранга со смешной фамилией Барыга, привычно балагуря, очистил и обработал рану и наложил новую повязку. Чему Гулькин оказался крайне рад, поскольку ковыряние в ране зловеще отблескивающим никелированным зондом особого удовольствия ему не доставило. Завершив мучительную процедуру, врач поставил укол против столбняка и, делано печально разведя руками, сообщил, что резать, к сожалению, ничего не нужно. И поэтому товарищ младший лейтенант может идти выздоравливать самостоятельно, но не нагружая чрезмерно раненую руку. Поскольку боевой сотрудник особотдела – такая штука, на которой все отчего-то заживает как на собаке и даже быстрее. Если, конечно, не забывать вовремя приходить на перевязки, поскольку невыполнение врачебных предписаний будет рассматриваться как саботаж и членовредительство – и никак иначе. А вот хорошенько выспаться, приняв перед этим граммов сто пятьдесят водки, он настоятельно рекомендует, как бы ни смотрело на это непосредственное командование. Ибо стресс можно снимать всего двумя способами, но первый недоступен, а второй – надежнее. Когда до Сашки дошло, что имелось в виду под «первым способом», он позорно покраснел и поспешил покинуть манипуляционный кабинет под негромкое хихиканье эскулапа.
Постояв некоторое время на крыльце и подышав свежим морозным воздухом, напоенным густым сосновым ароматом, Гулькин окончательно пришел в себя. Нужно писать рапорт, Старик зря слов на ветер не бросает. Вот только много писать он, хоть и вырос в семье учительницы, терпеть не мог. Даже банальные школьные сочинения с трудом давались. Эпистолярный жанр, мать его, определенно не для него создан. Словами все передать – без малейших проблем, а вот изложить то же самое на бумаге… ух, полный мрак. И фразы корявые выходят, и нужных слов не подберешь, и вообще… рука устает. А товарищ военврач, между прочим, рекомендовал раненую конечность не нагружать, вот! С другой стороны, приказы на то и существуют, чтобы их выполнять. Так что, увы…
Но судьба в этот день определенно продолжала благоволить к Александру, и писать ему ничего не пришлось. В коридоре учебного здания он столкнулся с куратором, уже успевшим сменить маскхалат и комбинезон на привычную форму без знаков различия. Смерив младшего лейтенанта тяжелым взглядом, Старик бросил: «Чего так долго, аппендикс тебе, что ли, вырезали?» – и кивнул в сторону одной из комнат:
– Заходи, поговорим. А рапорт позже оформишь, сейчас времени нет. Да и рука у тебя раненая, незачем ее лишний раз напрягать. Пока что устно доложишь.
«Разговор» младшего лейтенанта откровенно вымотал. Настолько, что в какой-то момент Сашка даже поймал себя на мысли, что по сравнению с этим недавний допрос пленного гауптмана – сущие цветочки и прочий детский лепет. Присутствующих в комнате – а кроме Старика там находился начальник спецкурсов, незнакомый майор НКВД и армейский подполковник с малиновыми пехотными петлицами – интересовало буквально все. Нет, начался разговор вполне предсказуемо. Расстелив на столе подробную карту Загорского района, Гулькина попросили показать весь их маршрут от дороги до заброшенного хутора. После чего он в мелочах повторил рассказ Шутце, указав точки встречи со второй частью диверсионной группы. Самого гауптмана, как догадывался Александр, сейчас тоже допрашивали, сверяя сказанное на хуторе с тем, что он говорил сейчас. Как и остальных диверсантов и бойцов его группы, которые могли обратить внимание на что-то, ускользнувшее от внимания командира. В принципе, нечему удивляться: важны любые мелочи, ведь на кону, ни много ни мало, судьба немецкого наступления. Все это не заняло больше сорока минут, после чего подполковник, захлопнув блокнот, где он делал какие-то карандашные пометки, забрал карту и вышел из класса, поочередно кивнув присутствующим.
Гулькину же предложили чая (отказываться Сашка благоразумно не стал, поскольку живот потихоньку начинало крутить от голода, а на обед его определенно отпускать никто пока не собирался) и продолжили «разговор», на сей раз растянувшийся почти на два с лишним часа. Задаваемые вопросы на первый взгляд казались откровенно странными. На второй, впрочем, тоже. К примеру, окурки каких именно сигарет или папирос и какие именно шоколадные обертки они нашли по пути к хутору? Как выглядели отпечатки подошв прыжковых ботинок и у всех ли диверсантов они были одинаковыми? На первый вопрос Александр ответил, хоть и пришлось напрягать память, – запоминать любые мелочи их учили. А вот со вторым оплошал: не было у него времени ботинки пострелянных фрицев рассматривать. Да и в голову бы не пришло.
Удовлетворяли ли ответы присутствующих в комнате командиров, он понятия не имел: перед ним не отчитывались, а по лицам ничего не прочитаешь. Вопросы задавались ровным тоном, ответы выслушивались молча, безо всяких там «хорошо, молодец, что внимание обратил» или «что ж ты так, младший лейтенант?».
Затем перешли к разбору боевых действий его группы. Спрашивали много, требовали подробностей, иногда просили повторить или рассказать еще раз. Мол, понимал ли он, на какой риск идет, принимая решение атаковать фашистов гранатами? А если бы всех насмерть положило? Про трибунал думал? А как отреагировали товарищи? Сразу согласились или спорили? Почему не вызвал помощь? Как действовал во время захвата? Вот блокнот, нарисуйте схему помещения и укажите, где находился каждый из противников? Как оцениваете действия подчиненных? Парашютистов? А свои? Ну, и так далее…
Отвечал Сашка честно, лишь изредка ненадолго задумываясь: не для того, чтобы что-то скрыть, а припоминая подробности или подбирая нужные слова. Чай, не у фашистов на допросе, свои кругом. И вспылил всего один раз, уже под самый конец, когда майор-энкавэдист неожиданно осведомился все тем же ровным тоном:
– А вам не кажется, что этот ваш Лупан слишком легко немецкого капитана расколол? Подумаешь, пригрозил… Так их ведь тоже учат, как язык за зубами держать. И хорошо учат, насколько мне известно. Вы уверены, что точно поняли, о чем они говорили с пленным? И что именно ему рассказал ваш товарищ? А то ведь под оккупантами жил, язык противника откуда-то отлично знает… всякое может быть…
Подобного Гулькин не ожидал. Несколько секунд он молчал, осмысливая услышанное, затем, играя желваками, начал медленно подниматься. Руки сами сжались в кулаки, ногти до боли врезались в ладони. Ах ты ж, сука! Да ты хоть знаешь, что Ванька пережил?! Да я тебя сейчас…
– Сидеть! – рокочущий голос Старика мгновенно пригвоздил младлея к стулу. – Спокойно, курсант. Ну?!
Гулькин тяжело плюхнулся обратно, шумно раздувая ноздри и с яростью глядя на майора сквозь зло прищуренные глаза.
Инструктор обернулся к энкавэдисту, неодобрительно качнув головой:
– А ты, Витька, помягче, что ли? Ребята у меня боевые, особенно этот. Захочет шею свернуть или просто по физиономии съездить – я ведь могу и не успеть помочь. Годы уже не те, сам понимаешь.
Майор хмыкнул в ответ:
– Ну, ладно, перегнул слегка палку, признаюсь. Виноват. Хотя над выдержкой твоему бойцу еще поработать стоит. Что за товарища горой – это, разумеется, правильно, это молодец! Но несдержанный он, сам ведь только что видел. Контролировать себя нужно уметь в любой ситуации!
– Поработаем, – буркнул куратор, скрывая улыбку.
– Да не зыркай ты на меня с такой ненавистью, лейтенант, – примирительным тоном сказал майор. – Ничего твоему товарищу не грозит, чист он, как стекло. Сто раз уж проверили. И более того, весьма интересен лично для меня. Ну, мир?
Да твою же мать! Это его что, снова проверяли, что ли?!
– Товарищ младший лейтенант, – подчеркнуто официально обратился к нему Старик. Дождавшись, пока Сашка подорвется со стула и вытянется по стойке смирно, докончил: – На сегодня вы свободны. От лица командования выражаю благодарность за отличное выполнение боевого задания. Группе – трое суток отдыха, вам – явиться ко мне завтра в десять ноль-ноль. И про перевязку не забывайте. А сейчас – отдыхать и отсыпаться, это приказ. Все, больше не задерживаю.
– Служу Советскому Союзу, – на автомате заученно выдал младлей. Впрочем, судя по всему, его все равно никто не слушал. Лишь Старик коротко дернул головой в сторону выхода: иди, мол, не до тебя…
Четко развернувшись через левое плечо, пребывающий в спутанных чувствах младший лейтенант вышел в гулкий коридор, аккуратно притворив за собой дверь. Остановившись и несколько раз глубоко вдохнув-выдохнув, Сашка успокоился окончательно. Так, все посторонние мысли – прочь. Отдыхать – так отдыхать, с приказом вышестоящего начальства не спорят. Тем более с таким. Интересно, как там его ребята, освободились уже? Или это только его так мурыжили? Кстати, товарищ военврач насчет водки очень даже недвусмысленно сказал, практически распорядился. Правда, где ж ее взять? Ну, будем считать, что трофейный шнапс тоже подойдет…

Глава 7

Калининская область. Декабрь 1941 года 

В начале декабря, примерно через неделю после охоты за фашистскими диверсантами, в лагерь прибыли новые курсанты, и «старичкам» официально объявили, что их обучение завершено. Таким образом, несмотря на сложное положение на фронтах, они все-таки прошли полный пятимесячный курс тренировок. Армии нужны были подготовленные по полной программе профессионалы-особисты, и экономить на их обучении командование не стало. К этому времени рана Александра уже практически затянулась и не болела – нагноения, спасибо ежедневным перевязкам, удалось избежать. За это время освобожденный от физподготовки младлей отдохнул и даже слегка поправился, хоть поначалу и попытался отказаться от усиленного пайка, положенного ему по ранению.
На торжественном построении, когда теперь уже бывшим курсантам присваивали новые звания, группу Гулькина, в одночасье ставшую сержантами государственной безопасности, ждал неожиданный и приятный сюрприз. Как выяснилось, за уничтожение вражеских парашютистов и добычу ценных сведений все они получили правительственные награды. Их вызывали из строя по одному и, дождавшись, пока новоиспеченные осназовцы прошагают строевым шагом положенные метры и вытянутся по стойке смирно, вручали новенькие петлицы и картонные коробочки с первыми в жизни наградами, медалями «За боевые заслуги». Под подошвами щегольских сапог приятно хрустел утоптанный снег плаца, изо рта вырывался морозный парок, настроение просто зашкаливало. Ну да, именно сапог – не в валенках же на выпуск идти? Такое раз в жизни бывает. А то, что пальцы, несмотря на теплые портянки, немного мерзнут – так ничего, переживем. Не так и холодно, всего каких-то минус двадцать с хвостиком!
На церемонии награждения Лупан нежданно-негаданно получил еще и «За отвагу». Как оказалось записано в наградном листе, «за уничтожение снайперским огнем значительного количества солдат и офицеров противника». Как говорится, награда нашла героя: Ивану все-таки засчитали тех двенадцать румын, которых он пострелял и зарезал во время «самохода» во вражеский тыл. Больше всего медали удивился сам награждаемый, за эти полгода уже привыкший к мысли, что чудом избежал трибунала…
На следующий день после достаточно скромного праздничного ужина выпускников вызвали к командованию для получения предписаний. Впереди ждал фронт, и ждала война. К новому месту службы группа Гулькина отправлялась не в полном составе: Ваньку Лупана у него забрали. Куда? Да кто ж его знает, в среде сотрудников УОО о подобном спрашивать не принято, а отвечать – запрещено. Но, похоже, Старик имел в отношении снайпера какие-то планы, уже после Сашка припомнил, как он удивился, что именно молдаванин с ходу «разговорил» фашистского гауптмана. Да и тот непонятный разговор с майором НКВД из головы не шел. Не зря ж он тогда сказал, что ему Ванька тоже интересен! Расставаться не хотелось, но все выпускники спецкурсов прекрасно осознавали, что их судьбы принадлежат Родине. Ничего, глядишь, еще и встретятся – война, она такая штука, непредсказуемая.
Уже когда готовились к отбытию, пришли новости с передовой: войска Калининского, Западного и Юго-Западного фронтов начали долгожданное контрнаступление, вынудив фашистов перейти к обороне. Подписанная Гитлером 8 декабря директива № 39 окончательно похоронила и без того давным-давно выдохшийся Блицкриг, вбив в крышку его гроба последний гвоздь. План «Барбаросса» отныне окончательно стал историей. Для Красной Армии же оборонительный период, наоборот, закончился. Позже они узнали, что спустя месяц жестоких и кровопролитных боев, в начале января, началось и общее наступление, продлившееся до апреля сорок второго. Противник был отброшен от столицы почти на две сотни километров. Угроза захвата Москвы миновала.
Но в целом положение было крайне тяжелым. Оставался в кольце блокады город трех революций, Ленинград. В охваченном огнем войны Крыму героически оборонялся Севастополь. Да и на остальных фронтах, несмотря на некоторое затишье, не смолкали бои. Фашисты, используя возникшую передышку, копили силы и подтягивали резервы, готовясь к весенне-летним кампаниям и планируя удары в направлении Волги и Кавказа. И все же победа под Москвой оставалась именно победой – первой нашей настоящей победой в этой страшной войне…
Едва услышав потрясающие новости, Александр понял, что теперь их наверняка оставят где-то в этих краях: ежику понятно, что на территории освобожденных районов работы хватит. Прифронтовая полоса, совсем недавно оставленная войсками противника, – всегда раздолье как для вражеских разведывательно-диверсионных групп, так и для всяких прочих подрывных элементов, предателей и дезертиров. Так и оказалось: почти треть бывших курсантов получила новые предписания, и группа Гулькина в том числе. Как он подозревал, в основном из-за успешного выполнения недавнего задания. Командование ведь всегда мыслит примерно одинаково, что в армии, что в милиции или ГБ: парашютистов в подмосковных лесах отыскали? Отыскали. Справились впятером против вдвое превосходящих сил? Справились. Значит, местность знают и подготовлены отлично, вот пусть и дальше служат там, где себя с лучшей стороны проявили…
Получив документы, продаттестаты и сухой паек на несколько суток, бойцы погрузились на поезд и отправились в распоряжение особого отдела Калининского фронта, продолжавшего наступление на противника. Несмотря на небольшое расстояние, ехали больше двух суток – железные дороги были забиты военными составами. Фронту нужны были танки, орудия, боеприпасы, горючее – и все это сейчас, практически круглосуточно, отправляли на запад. Поскольку их поезд шел каким-то «вторым эшелоном» – что это такое, Сашка даже не вдавался, – приходилось подолгу стоять на запасных путях. Еще и немецкая авиация гадила, как могла, то и дело разбивая пути и атакуя составы, что тоже скорости перемещения никак не добавляло. Правда, в отличие от лета, в небе все чаще и чаще появлялись краснозвездные истребители – не привычные лобастые «ишачки» и «чайки», а новые, с острым зауженным фюзеляжем и более длинными крыльями.
Доехать до места назначения без приключений не удалось. Собственно говоря, Гулькина это абсолютно не удивило: он уже начал привыкать к тому, что его взявшая крутой старт на рассвете 22 июня военная судьба, намертво переплетенная с судьбой Родины, порой выкидывала весьма непредсказуемые коленца. Сначала неожиданное попадание в число курсантов УОО, знакомство с множеством отличных ребят и инструкторов, затем поиск парашютистов, а теперь это. А случилось вот что: на каком-то безымянном полустанке, когда они, услышав предупреждение наблюдателей, наскоро похватав вещи и оружие, сиганули из теплушки, Сашка оказался свидетелем воздушного боя. И не просто свидетелем, а непосредственным участником последовавших за этим событий…
Было раннее утро, морозное и ясное, как и все эти дни. Со стороны поднимавшегося над горизонтом солнца, полускрытого легкой дымкой, заходила на замерший на путях эшелон девятка «Ю-87», выше которых выли моторами истребители прикрытия. Пока идущие на высоте в четыре километра вражеские пикирующие бомбардировщики казались крохотными и вовсе не опасными. Но только пока. Что будет дальше, Александр примерно представлял, хоть под авианалет еще ни разу не попадал: сейчас они перестроятся и ринутся к земле, один за другим сваливаясь через крыло и набирая в пикировании максимальную скорость. После чего прицельно отбомбятся под аккомпанемент включенных сирен по практически беззащитному составу, все противовоздушное вооружение которого составляли несколько «ДШК», установленных на платформах. Нет, крупнокалиберный пулемет – тоже неслабая сила, можно даже немецкий легкий танк подбить, а бронетранспортер и вовсе насквозь прошивает, но попробуй попади в стремительно несущийся вниз самолет! Случайно разве что, или если удастся подловить в момент выхода из пике.
Но когда идущий ведомым пикировщик уже устремился к земле, готовясь к бомбометанию, откуда ни возьмись появились советские «ястребки». Первое звено набросилось на истребители прикрытия, связывая «Мессершмитты» боем, второе атаковало «Ю-87», ломая строй и вынуждая изменить построение, переходя к обороне. Над головой, перекрывая воющие на высоких нотах моторы, затарахтели пулеметы и пушки, с земли гулко ударили подсвеченные едва заметными в утреннем свете трассерами очереди «ДШК». К сожалению, буквально первая же бомба накрыла цель, взорвавшись возле паровоза. Гулькин видел роскошный клуб выметнувшегося из пробитого осколками котла ватно-белого пара. Вторая легла по другую сторону насыпи, раскидав в стороны комья мерзлой земли и не причинив особого вреда. Пожалуй, еще повезло: прицелься немец чуть лучше – и полусотенная фугаска угодила бы точнехонько в локомотив. Хотя паровозу и без того досталось. Идущий следом «Юнкерс» тоже успел отбомбиться, разворотив прямым попаданием пару вагонов, но больше бомбить прицельно немцам не позволили.
Укрывшиеся вместе с пехотинцами в сотне метров от насыпи осназовцы, бессильно сжимая кулаки, наблюдали за разворачивающимся в небе действом. Увы, особого успеха «Сталинские соколы» добиться так не сумели – удалось подбить всего один истребитель, потеряв при этом две машины, пилоты которых погибли. Третья, видимо расстреляв боекомплект или получив повреждения, ушла в набор высоты, отрываясь от преследования. Второму звену повезло больше: летуны с ходу завалили один «лаптежник» – к зиме сорок первого это название уже прочно закрепилось за «Ю-87» с его неубирающимися шасси, прикрытыми характерными обтекателями – и развалили их строй, отчаянно маневрируя и заставляя немцев сбросить бомбы мимо цели.
Рисковать фрицы и на самом деле не стали – не особо прицельно отбомбившись по окрестностям станции, драпанули обратно под прикрытие «сто девятых», обозленной собачьей сворой накинувшихся на советские истребители. Но сдаваться наши пилоты не собирались. Пока два «ястребка» ввязались в маневренный бой, третий зашел в хвост замыкающему «Юнкерсу». И первой же очередью превратил его в огненный шар, запятнавший небо уродливой черной кляксой, обрамленной клочьями обломков фюзеляжа, похоже, попал в бензобак или оставшуюся на внешней подвеске бомбу. Еще одного «лапотника» подранили пулеметчики ПВО, растянув позади узкую дымную полосу, фриц, вихляя из стороны в сторону, тяжело потянул в сторону своего аэродрома. Потеряв еще одну машину, советские пилоты на форсаже ушли на восток: свое дело они сделали, разбомбить эшелон немцам так и не удалось.
«Мессеры» прошлись пару раз вдоль путей на бреющем, вымещая злобу за сорванный авианалет и долбя из пулеметов. Очереди дырявили покатые жестяные крыши пустых вагонов, выбивали щепу из бортов, поднимали небольшие фонтанчики снега. Одна из теплушек тут же задымила: пули разбили или опрокинули установленную внутри печку-буржуйку. Вжимавшийся в мерзлую землю Сашка видел, как упали и больше уже не поднялись несколько замешкавшихся бойцов, не успевших отбежать от насыпи; как рухнул возле своего домика выскочивший на крыльцо железнодорожник в распахнутом черном бушлате и с сигнальным флажком в руке.
Третьего захода фрицы делать не стали, поспешив убраться восвояси – рисковать напороться на крупнокалиберную очередь никто из «птенцов Геринга» не собирался, а лупили зенитчики на расплав ствола и не жалея патронов. Да и пехотинцы помогали, чем могли, стреляя по немецким самолетам из винтовок и ручных пулеметов. С точки зрения Гулькина, не слишком эффективно, вряд ли высчитывая положенное упреждение и уж точно не залпами, как следовало бы в подобной ситуации, но в стороне никто не остался. Основные потери понесли зенитчики, до последнего продолжавшие вести огонь – после налета выяснилось, что у них полегла почти треть личного состава. Пехотинцы потеряли пятерых убитыми и троих ранеными, паровозная бригада погибла в полном составе – осколки бомбы не только пробили стенку котла, но и изрешетили кабину. И все же они еще легко отделались: не появись столь вовремя советские истребители, все могло бы быть намного печальнее…
Выброситься с парашютом из трех советских летчиков сумел лишь один, из подбитого в самом конце боя самолета. А вот фрицев выпрыгнуло целых трое: один из «мессера» и двое – из «восемьдесят седьмого». Понятно, не того, что взорвался в воздухе, а первого. Немецкого истребителя сразу отнесло далеко в лес – это только с земли казалось, что бой происходит прямо над головой; на самом же деле за считаные мгновения самолеты успевали пролететь многие сотни метров. Зато экипаж подбитого на подлете к полустанку пикировщика выпрыгнул практически над самым эшелоном – оставшийся без управления «Юнкерс» рухнул всего в полукилометре за выходной стрелкой, едва не задев при падении верхушки деревьев. Один из пилотов опустился на заснеженное поле в нескольких сотнях метров от путей; второго, отчего-то замешкавшегося на несколько секунд, порыв внезапно сорвавшегося ветра отволок почти на километр в сторону. И парашют фриц раскрыл позже своего камрада, да и после приземления сразу кулем повалился набок, даже не пытаясь погасить купол – ранен, что ли? Четвертым прыгнул советский летчик, до последнего пытавшийся спасти поврежденную машину, сейчас повисшую под распустившимся в небе рукотворным «цветком» фигурку сносило куда-то за полустанок, ближе к лесной опушке. Судя по тому, что летун активно работал стропами, борясь с ветром, с ним все было в порядке.
Пока фрицы спускались с небес на грешную землю, Сашка успел прикинуть последовательность собственных действий. Ну да, а как иначе? Они теперь, между прочим, полноценные сотрудники особого отдела, контрразведка. Пилотов однозначно следовало взять живыми. Целых три немца, все офицеры, летчики – неплохой улов. Да что там неплохой – отличный! Может, они и не обладают никакой особенно ценной информацией, но сам факт! Да и о нашем летуне следовало позаботиться. Собственно, что тут думать? У них полный эшелон пехоты – организовать и возглавить поисковые группы, арестовать экипаж сбитого «Юнкерса», благо недалеко, потом отыскать в лесу пилота истребителя. Это посложнее, но тоже не проблема: чай, не разведгруппу в чащобе ловить, куда он, падла, от них денется? Если и вовсе на каком-нибудь дереве не повиснет.
– Похоже, все, командир, – Витька Карпышев первым поднялся на ноги и, стянув с головы ушанку, зло выбил ее об колено. – Улетели, суки. Повезло, если б не наши летуны, всех бы с землей перемешали. Хреново, что паровоз разбили, куковать нам тут теперь…
Поднимавшиеся с земли пехотинцы отряхивались, проверяли оружие, оттаскивали в сторону раненых товарищей и тела погибших. Несколько человек, сбросив шинели, кинулись к дымящемуся вагону, лопатками забрасывая снегом успевший разгореться пол.
– Угу, – лаконично согласился Гулькин, рукавом отирая налипший на ствольную коробку «ППД» снег. – Это уж точно… Ну, мужики, чего разлеглись? Встаем, живенько, нужно с летунами разобраться. Как бы их царица полей под шумок не того… твою мать! Вот же шустрые какие! Серега, Костя, останьтесь. Витька, за мной!
Заметив, как с десяток бойцов рванули прямо по снежной целине к пилоту сбитого «лаптежника», бежать до которого оставалось каких-то метров двести, Сашка забросил за спину автомат и бросился следом. Позади, шумно дыша, топал Карпышев:
– Только спокойно, Сань! Не дергайся. Разберемся.
Они успели вовремя – пехотинцы уже добрались до фрицевского пилота, запутавшегося в ремнях подвесной системы и потерявшего из-за этого несколько драгоценных секунд. Впрочем, это бы ничем не помогло: до опушки добрая сотня метров, под пулями никак целым не доберешься. И сейчас, рывком подняв его на ноги и отобрав оружие, собирались совершить именно то, чего Гулькин, как представитель контрразведки, допустить никак не мог. Самосуд, проще говоря.
Один из пехотинцев, немолодой мужик со старшинской «пилой» на отворотах видимой под распахнутой шинелью гимнастерки, резко выбросил вперед руку. Пудовый кулак угодил немцу в лицо, швырнув его обратно на землю. Стоящий рядом красноармеец тут же добавил прикладом – к счастью, попал в живот, заставив того скрючиться. Бил бы в голову – конец пленному. Впрочем, фрицу и этого хватило – от неожиданного удара его тут же стошнило на истоптанный снег.
– Что, сволочь, не нравится? А ну давай, братва, меси его прикладами, за всех наших!
– Отставить! – выдернув из кобуры пистолет, заорал Александр запыхавшимся голосом, за несколько метров переходя на шаг. – Стой, кому говорю! Не сметь!
И видя, что разгоряченные адреналином бойцы никак не реагируют, дважды нажал на спуск, вытянув руку над головой. На открытом пространстве пистолетные выстрелы прозвучали совсем негромко, словно резкие хлопки. Помогло. Пехотинцы неохотно оборачивались, опуская занесенные для удара винтовки. На раскрасневшихся угрюмых лицах – злая решимость и нескрываемое раздражение. Собственно, чему удивляться? Несмотря на полученное при переаттестации звание сержанта госбезопасности, сейчас на его петлицах красовалась пара обычных лейтенантских кубарей, что и соответствовало нынешнему званию. Вот и выходит, что подбежал какой-то незнакомый командир не шибко высокого звания, пистолетом размахивает…
– Прекратить! Отойти от пленного на три шага! Опустить оружие! Ну?!
Переглянувшись, красноармейцы повиновались. Карпышев, по дуге обойдя столпившихся бойцов, присел возле пленного. Быстро осмотрев летуна и заодно сняв с него полевую сумку, показал Сашке оттопыренный большой палец, мол, все в порядке, живой. Вот и хорошо, одной проблемой меньше. Вовремя успели. А то, что фрица слегка помяли, – даже неплохо, посговорчивей на допросе будет.
– Виноват, товарищ лейтенант! – растолкав красноармейцев, отчеканил старшина, одернув шинель и вытянувшись по стойке смирно. – Не слышали, как вы подошли. Увидали, как фриц приземлился, вот и побегли. Чтобы, значится, в плен супостата взять. Виноват.
Гулькин опустил пистолет, на ощупь спустив курок с боевого взвода, и убрал оружие в кобуру. Продолжая контролировать боковым зрением немца, в упор взглянул на старшину. Тот глядел на него прямо и открыто, не пряча глаз, в глубине которых мелькали задорные искорки. И, словно бы невзначай, отогнул полу шинели так, чтобы на гимнастерке стала заметна медаль «За отвагу» на потертой серой с синей окантовкой ленточке. Вот зараза, и не боится ведь ничуточки! Интересно, почему? Смелый? Или просто на рожон лезет? С другой стороны, понятно, зачем медаль показал: заприметил их собственные награды, вот и намекает, что тоже опытный фронтовик, успел повоевать. Вроде свои люди, все такое прочее… Ну, и как ему сейчас поступить? Он ведь особист, как ни крути, просто обязан со всей строгостью отреагировать. С другой стороны, прекрасно ведь понимает, что мужики не за просто так фрица прикладами забить собирались. Натерпелась пехота от немецких бомбардировщиков, которые ее раз за разом с землей мешают. Так что нет тут никакой особой вины. Это война…
Выручил подошедший Карпышев, аккуратно оттерший командира плечом:
– Вольно, товарищи бойцы. И лица попроще, что ли, не стойте, словно памятники гранитные. Ну, все успокоились? Мы с товарищем лейтенантом – представители особого отдела фронта. – Виктор раскрыл удостоверение, позволив пехотинцу вчитаться в содержание. – Потому приказываю: пленного доставить к эшелону для допроса, головой отвечаешь. Парашют, личные вещи, коль таковые имеются, подобрать. Поступаете в наше распоряжение, пойдем остальных фрицев искать. Вопросы? Вопросов нет. Старшина?
– Слушаю, товарищ командир! – снова вытянулся тот. На сей раз его лицо оказалось абсолютно серьезным. Понятное дело, не ожидал, что незнакомые лейтенанты, судя по знакам различия, такие же пехотинцы, вдруг окажутся сотрудниками контрразведки…
– Пистолет?
– Виноват, запамятовал, – пехотинец рукояткой вперед протянул ему трофейный «Вальтер ППК», который Карпышев переправил в карман галифе. Краем глаза скользнув по пистолету, Александр отметил, что тот самый обыкновенный. Значит, и пилот тоже самый обыкновенный, окажись он каким-нибудь заслуженным асом, оружие вполне могло быть наградным…
– Приказ понятен?
– Так точно, – нестройно ответили красноармейцы, в отличие от старшины старающиеся на всякий случай не встречаться с особистами взглядами. Они уже поняли, что простая вроде бы ситуация приобрела какой-то неожиданный оборот. С другой стороны, чему удивляться: откуда им было знать, что вместе с ними ехало несколько особистов?
– Тогда чего ждете? Когда снова немцы прилетят? Выполнять. Бегом.
Двое бойцов подхватили пилота под руки и поволокли к эшелону, еще двое торопливо скатали в ком парашют, вместе с остальными товарищами побежав следом. Инцидент был исчерпан.
Подойдя к командиру, Карпышев негромко сообщил:
– Сашка, займись немцем, пока он окончательно в себя не пришел. Самое время колоть, вдруг чего важного знает? С твоим знанием языка ты его в два счета разговоришь. А мы с мужиками пока за остальными сбегаем.
Гулькин, молча кивнув, двинул следом за пехотинцами. Карпышев же, придержав старшину за локоть, негромко произнес:
– Фамилия?
– Горбань, товарищ командир.
– Вот что, Горбань, ты, вижу, боец опытный, фронтовик. И медаль я твою разглядел, не переживай. Но на будущее учти – второй раз так может и не свезти. Сам знаешь, что за самосуд положено. Понял?
– Так точно, – грустно выдохнул в прокуренные усы старшина. – Виноват, не подумал.
– Вот и хорошо. Тогда бегом второго фрица ловить. Искупать, так сказать, вину…
Возле эшелона Гулькина встретил старлей с пехотными петлицами на отворотах гимнастерки (шинели на нем не было, видимо, осталась в вагоне):
– Товарищ сержант госбезопасности, разрешите доложить! – Судя по стоящему рядом Паршину, он уже знал, кто они такие. –  Старший лейтенант Федоров, командир роты. Следую на фронт в соответствии…
– Потом доложите, – нетерпеливо махнул рукой Александр. – Слушай мою команду! Организовать три поисковые группы, которые возглавят мои люди. Обнаружить советского пилота и двух фашистских летчиков. Немцев брать живыми! Кровь из носу, живыми. Они – ценные пленные, которых необходимо немедленно доставить в разведотдел. Выход через три минуты, с собой ничего лишнего не брать, только личное оружие. Приказ понятен?
– Так точно, понятен. – Поколебавшись пару секунд, старший лейтенант продолжил: – Разрешите обратиться?
– Слушаю.
– Вы на моих ребят шибко не серчайте. Натерпелись мы по дороге от этих сук, вот мужики и рванули… посчитаться. Вас ведь только позавчера к нам подцепили. А у меня уже десять погибших, понимаете? Десять! Целое отделение полегло! И сегодня еще пятеро. Ребята даже до фронта не доехали… Но под трибунал никого не отдам, сразу говорю!
– А кто здесь про трибунал говорит? – пожал плечами Гулькин, искоса глядя, как пехотинцы аккуратно усаживают возле вагонных колес пленного летчика. Рядом бросили скатанный в бесформенный ком парашют с подвесной системой. Окончательно пришедший в себя немец зло зыркал по сторонам, периодически утирая рукавом комбинезона идущую из разбитого носа кровь.
– На будущее поймите, товарищ старший лейтенант, любой взятый в плен пилот люфтваффе – источник важных сведений, имеющих для нас огромную ценность. Может, они ничего особенного и не знают, а если наоборот? При них имеются карты, полетное задание, информация о части, к которой приписан самолет, у стрелка-радиста – позывные и радиочастоты для связи… да много чего. И для нашей разведки все это крайне важно! А с трупа что взять? Часы, компас и пистолет трофейный? Или шоколадку из НЗ? Доходчиво объяснил?
Пехотинец угрюмо кивнул:
– Так точно, очень доходчиво. Больше не повторится.
В последнем Гулькин весьма сомневался, однако решил промолчать. Исключительно чтобы не терять драгоценного времени и не портить себе нервы. Которые, как говорится, не казенные…

Глава 8

Калининский фронт. Декабрь 1941 года 

Второго немца, оказавшегося стрелком-радистом, притащили минут десять спустя. Именно притащили, уложив на накрытые плащ-палаткой жерди, поскольку он и на самом деле оказался ранен. К тому моменту, когда до него добежали пехотинцы, фриц уже потерял сознание от потери крови и болевого шока – помимо пробитой пулей груди, еще и ногу при приземлении сломал. Забрав у пленного планшетку, личные документы и оружие, Гулькин распорядился отнести его к медикам, которых в эшелоне был почти полный штат – два фельдшера и несколько санинструкторов женского пола.
Хоть и понимал при этом, что тот, скорее всего, уже не жилец. Сразу, может, и не помрет, но выдержит ли дорогу – далеко не факт. Поскольку еще неизвестно, когда они тронутся, паровоз-то разбит. Допросить его в ближайшее время тоже не удастся. Да и медики заняты, оказывая помощь раненым и контуженым. Впрочем, не суть важно – главное, пилот уцелел и уже дал кое-какие показания. Ничего такого уж ценного, тут Сашка не ошибся, но хоть что-то. Сведения об авиачасти, координаты полевого аэродрома (на карте показал), расположение близлежащих воинских частей, несколько упорно курсирующих среди немецких летчиков достаточно любопытных слухов, касающихся советского наступления, парочка бытовых мелочей.
В основном офицеры и унтеры говорили между собой о раннем наступлении морозов и связанных с этим возможных проблемах со снабжением. Ну и о подписанной фюрером несколько дней назад директиве о переходе к оборонительным боям, разумеется. К примеру, горючее и боеприпасы пока в наличии имелись, но их расход в связи с советским контрударом существенно возрос. И если русским удастся отодвинуть линию фронта хотя бы на сотню-другую километров, могут возникнуть серьезные проблемы. Да и командование ненавязчиво готовило их к чему-то подобному. В том духе, что бензин и бомбы, конечно, будут, а вот с усиленными пайками и качественным алкоголем, возможно, возникнут некоторые сложности. Временные, разумеется. Плюс увеличившаяся активность советских ВВС. Несмотря на заверения Геринга – его фриц назвал главкомом, отчего-то при этом поморщившись, – об абсолютном превосходстве в воздухе, на самом деле все не столь радужно.
На уточняющий вопрос заинтересовавшегося Гулькина пилот лишь пожал плечами: мол, сами сегодня все видели. И добавил, скривившись, что «летом ничего подобного не было». Заданный следом вопрос: «Интересно, откуда вы взяли эти новые самолеты?» – Сашка проигнорировал. И знал бы, не ответил, еще чего! Но он просто не знал, поскольку и сам впервые их увидел. Еще минут через пять Александр решил, что с допросом пора заканчивать – пленный все чаще начинал повторяться, моргал лихорадочно блестевшими глазами и облизывал пересохшие губы. Болен он, что ли? Ладно, и так пять страниц блокнота исписал. Доберется до особотдела – доложит, остальное не его дело…
Поколебавшись, немец внезапно попросил вернуть шоколад из его полевой сумки, сославшись на то, что очень проголодался, а шоколад имеет высокую калорийность. Удивленный просьбой, Александр и на самом деле обнаружил в планшетке непривычную круглую плитку с надписью «Fliegerschokolade», которую, после недолгого колебания, протянул пленному. Ну, не яд же там, в самом деле? Хотел бы с собой покончить, мог бы трижды застрелиться, пока к нему пехотинцы бежали.
Немец торопливо сорвал обертку – шоколадка оказалась разделена на восемь треугольных частей – и отправил в рот сразу две дольки. В следующий миг Сашка понял: ну, конечно, как же он позабыл, что гитлеровцы еще со времен французской кампании принимают наркотик! Как там его? «Первитин», во! Инструктор рассказывал, что этот препарат, который фрицам выдают в виде таблеток или шоколада, снимает усталость, улучшает настроение и работоспособность и еще чего-то там делает. Гулькин даже хитрое название вспомнил – «метамфетамин» называется. Опасная гадость, если постоянно принимать, кучу проблем огребешь. А в конце – так и вовсе скопытишься. Но фрицев это не останавливает – вон как лопает, аж за ушами трещит. Ну и жри, наркоман хренов, мне-то что? Раньше в ящик сыграешь, не придется лишний патрон тратить.
С советским летчиком проблем не возникло: не дожидаясь помощи, летун сам двинулся к полустанку, на полпути встретившись с «группой спасения». Надрюченные ротным пехотинцы, на всякий случай, тут же проводили его к Александру. Заодно нашептав, что этот лейтенант – вовсе никакой не лейтенант, а совсем даже контрразведчик, потому ухо с ним следует держать востро.
Похоже, летуна это не особенно напугало: вытянувшись по стойке смирно, пилот в облепленном снегом комбинезоне лихо кинул ладонь к шлему:
– Здравия желаю, товарищ сержант госбезопасности. Младший лейтенант Пермяков, десятый ИАП Калининского фронта, разрешите доложить?
– Так доложил уже, – хмыкнул Гулькин. – Остальное сам наблюдал. Почему так поздно прыгнул, лейтенант?
Пилот посмурнел, с тяжелым вздохом ответив:
– Машину хотел спасти, товарищ командир. Места вокруг полно, думал, хоть на брюхо, но посажу. Новая ж совсем, нас только месяц как перевооружать начали…
– Не вышло?
– Сами ж видели… едва успел. Еще минута, и парашют бы не раскрылся, высоты б не хватило. И так вон полморды… простите, лица маслом ошпарило, хорошо, очки глаза спасли, – младлей осторожно коснулся рукой обожженной щеки. И едва слышно добавил: – Эх, столько ребят сегодня погибло…
Гулькин потрепал парня по плечу:
– Отдыхай, летун. И благодарю за службу! Если б не вы – конец нам, разбомбили бы «лаптежники».
– Да какое там отдыхай, тарщ командир! – вскинулся пилот. – Мне к своим поскорее нужно! Вы только это, подтвердите, что все так и было? Что машину не бросил?
– Подтвер… – Сашка вдруг понял, что не знает, как правильно проспрягать этот глагол. Подтвердю? Или подтвержу? И неожиданно разозлился. То ли на самого себя, то ли на немецких бомбардировщиков, то ли на все сразу:
– Ну, и куда ты собрался? Пешком пойдешь? Нету транспорта, сам же видишь! Как будет возможность, сразу отправлю. А пока иди грейся, вон бойцы костер развели. А насчет воздушного боя не переживай, и я, и товарищи мои свидетели, все как есть в рапорте укажем. Кстати, туда вон глянь. – Гулькин мотнул головой в сторону пленного, доедавшего шоколад. – Немца видишь? Как раз с того самолета, который кто-то из ваших завалил. Или ты?
– Не, не я, – вздохнул Пермяков. – Ванька Кулич его приземлил, а я его прикрывал. – Внезапно глаза пилота зло блеснули. –  Съездить бы ему по роже за всех наших…
Гулькин от услышанного едва дар речи не потерял:
– Чего?! Я тебе сейчас так съезжу, что ездилка отвалится, ни один врач обратно не пришьет! Еще один мститель нашелся, мать твою! И чтоб я тебя пока больше не видел. У пехоты радиостанция имеется, так что в твой полк я сообщу. А ну, кругом марш – и выполнять приказ!
– Есть… – испуганно отрепетовал тот, вытягиваясь по стойке смирно. – Виноват, товарищ командир! Разрешите идти?
– Разрешаю. Хотя нет, стой. Сначала медикам покажись, пусть ожог осмотрят и помощь, какая требуется, окажут.
Подозвав пробегавшего мимо красноармейца, Сашка распорядился:
– Боец, покажи товарищу военлету, где тут медицина обосновалась. А лучше сам проводи. Видишь, пострадал, когда нас от немцев защищал.
– Есть, товарищ командир, это я мигом. Вона они, у третьего вагона, ежели от паровоза считать. Пойдемте, тарщ младший лейтенант, отведу.
Отправленный на поиски пилота-истребителя Карпышев вернулся только через полтора часа, одновременно с прибывшим со стороны ближайшей железнодорожной станции ремонтным поездом. Бывший пехотинец был мрачнее тучи – приданные ему бойцы несли с собой тело погибшего товарища. Как позже узнал Гулькин, его вины в случившемся не было. Коротко проинструктировав приданное ему отделение, Виктор начал прочесывание леса в районе предположительного приземления вражеского пилота. Бойцам был отдан четкий приказ: при обнаружении противника в бой ни в коем случае не вступать, немедленно залечь, прижать врага огнем, но на поражение не стрелять.
Искали немца почти час – ветер отнес его далеко от железной дороги, да и после посадки он на месте не сидел, весьма целенаправленно двинув на запад. После обнаружения повисшего на дереве парашюта стало понятно, что уйти от погони у немца шансов нет: следы на снегу не скроешь, как ни старайся. Виктор, сразу же разделив бойцов на три группы, рванул вперед, уверенный в благополучном завершении задания. Далеко уйти пилот и на самом деле не успел: обнаружили его в кустарнике на краю неглубокого овражка. Но то ли немец решил погибнуть героем, то ли попросту запаниковал, завидев приближающихся красноармейцев – а спрятаться в зимнем лесу, не обладая специальными навыками и средствами маскировки, нереально, равно как и не заметить преследователей, – но стрелять начал первым, высадив по мелькавшим среди голых древесных стволов фигурам весь магазин.
Оказавшийся буквально в десятке метров Карпышев среагировал мгновенно, заорав: «Ложись», и рванул вперед, мысленно отсчитывая секунды, необходимые фрицу для перезарядки. Успел вовремя – фриц даже затвор передернуть не успел, как раз этим и занимаясь. Остальное было уже делом техники. Пилот, являйся он хоть трижды элитой люфтваффе и четырежды асом воздушных боев, ничего не смог противопоставить отточенным до автоматизма действиям обученного осназовца. Виктор уложился всего в два плавных движения. Выбив из руки немца бесполезный пистолет, он отправил летчика в глубокий нокаут. Для здоровья не опасно, но и о дальнейшем сопротивлении можно забыть. Рутина. Это тебе не парашютист-диверсант или егерь (сталкиваться с последними пока не приходилось, но наслышан был). Наскоро обыскав поверженного противника и прибрав оружие, Карпышев махнул рукой пехотинцам: мол, все, можно подходить. Вот тут-то старшина Горбань и огорошил его известием о погибшем…
– Вот такая чепуха, командир, – понуро опустив голову, закончил короткий доклад Карпышев. – И стрелял ведь, сука, неприцельно, от страха, скорее всего, – и сразу наповал. В переносицу попал, как специально…
– Бывает, Вить, война. – Александр хлопнул товарища по плечу. – А чего так долго-то возились?
– Так отнесло его прилично, километра на три. А в лесу снега уже прилично, без лыж особо быстро не побегаешь. Да и на месте он не сидел, прыткий оказался, гад. От парашюта отцепился и деру дал. Были б вы со мной, да в маскхалатах, подобрались бы по-тихому, а так? Лес голый, на десятки метров все просматривается.
– Ладно, скоро поедем – ремонтники нас к своему составу подцепят и до ближайшего узла дотащат, а уж там новый локомотив обещали. Пошли с твоим фрицем поговорим? – Гулькин мотнул головой в сторону пленного, сидящего неподалеку от насыпи со связанными ремнем руками. – Матерого ты летуна взял, Витя! Аж целый гауптман, да еще и кавалер рыцарского Железного креста. Не удивлюсь, если он еще и какой-нибудь фон-барон окажется. Этот, пожалуй, может и знать чего интересного.
Товарищ без особого энтузиазма хмыкнул:
– А сам не справишься? Ну, все, все, не зыркай волком, пошли…
Александр легонько толкнул товарища плечом:
– Ну, чего ты куксишься? Нормально ж все. С такими пленными не стыдно к новому месту службы прибыть, скажешь, нет?
– Согласен, конечно… Просто за пацанчика этого виноватым себя чувствую, что не уберег. Нас ведь учили, как фрицев преследовать, как брать… хорошо учили.
Гулькин взглянул в лицо товарища и негромко произнес:
– Вот сейчас ты, Вить, извини, глупость сморозил. Да, нас учили, это верно, на отлично учили, но чему? Так я отвечу: с профессионалами нашего уровня сражаться, вот чему! С диверсантами, со шпионами всякими. С матерыми волчарами драться учили, а не с такими вот. При чем тут этот фриц, что со страху в штаны наклал да пулять почем зря начал? Просто случайность, не более. Все, довольно лирики, пошли пленного допрашивать, товарищ сержант государственной безопасности…

Еще спустя час отправились. У ремонтников имелся четкий приказ как можно скорее освободить ветку для прохождения идущих следом эшелонов. Ремпоезд отволок поврежденный паровоз на запасной путь, после чего железнодорожники, расцепив состав, убрали с дороги разбитые бомбами вагоны и составили его снова. Наблюдая со стороны за всеми этими манипуляциями, Гулькин вынужден был признать, что работенка у мужиков та еще. И это ведь фрицы даже рельсы не порвали, иначе пришлось бы еще и путь восстанавливать, не зря ж у них целых две платформы загружены запасными рельсами и шпалами.
Переформировав эшелон, их дотянули до ближайшего крупного узла, где сразу же отогнали на запасные пути дожидаться локомотива. Поскольку график движения сломался, сначала требовалось пропустить несколько поездов, после чего обещали отправить и их. С точки зрения работы НКПС – рутина, а вот для Александра все оказалось впервые и внове. Вот, кстати, тоже ведь фронт за линией фронта, как и у них с ребятами! Они вражеских диверсов с прочим подрывным элементом ловят, путейцы обеспечивают бесперебойную доставку на передовую подкреплений и техники, отправку обратно подбитых танков, раненых и эвакуируемых. Да и там, в далеком тылу, если подумать, тоже свой фронт, безоружные солдаты которого в три смены вкалывают на оборонных заводах, в госпиталях, колхозных хозяйствах. При том что тыловые нормы питания ни в какое сравнение с фронтовыми не идут…
Младлей Пермяков остался на полустанке дожидаться автомашины, которую обещали прислать из авиаполка после радиограммы Гулькина. Сашка, разумеется, не спорил: что мог, он и так сделал – про воздушный бой сообщил, ожог парню обработали, дальше пускай летуны сами разбираются, не маленькие. Да и добираться до расположения оттуда в любом случае ближе.
Ближе к обеду тронулись. И еще спустя несколько часов прибыли, куда следовало – на крупную железнодорожную станцию в полутора десятках километров от Калинина. Расположенную в полосе наступления 119-й стрелковой дивизии станцию и поселок неподалеку от нее освободили буквально несколько дней назад, прорвав вражескую оборону на участке Горохово – Прибытково – Эммаус. Повсюду виднелись следы недавних кровопролитных боев и многочисленных бомбежек, большинство зданий было разрушено, а вдоль путей громоздились искореженные остовы вагонов, вздувшиеся и выгоревшие цистерны, развороченные взрывами паровозы.
Особенно Александру запомнились несколько лежащих кверху брюхом сгоревших «тридцатьчетверок», сброшенных под откос вместе с платформами. Тех самых «тридцатьчетверок», что столь остро требовались фронту и которые так до него и не доехали… Встречались и фашистские танки, разбитые огнем артиллерии или бомбами – черно-рыжие, со снесенными детонацией башнями и раскуроченными корпусами. Немцы обороняли важный железнодорожный узел до последнего, но удержать позиции не смогли. Несмотря на разрушения, сейчас станция уже функционировала в полном объеме, круглосуточно принимая и отправляя составы.
Эшелон встал под разгрузку, а Гулькин, оставив подчиненных с пленными (все трое доехали благополучно, даже так и не пришедший в сознание стрелок-радист), отправился выяснять, как им добраться до особотдела. Разумеется, их никто не встречал, а с транспортом, вполне ожидаемо, имелись большие проблемы. И все же Александру всеми правдами и неправдами удалось выбить в свое распоряжение грузовик. А как иначе? У него, между прочим, ценные пленные, один из которых тяжелораненый. Они что, пешком потопают? А ежели сбегут по дороге, кто отвечать станет?
Коменданта станции он после недолгих поисков обнаружил в уцелевшем крыле разрушенного бомбой здания станционной управы. Ну, или вокзала – пойди пойми, как это строение у тружеников НКПС правильно называется? Точнее, то, что от него осталось. В крохотной комнатушке, несмотря на жарко натопленную печку-буржуйку, гулял, таская по вышарканному полу обрывки каких-то бумаг, морозный сквозняк. Единственное окно с вынесенной взрывной волной рамой было наспех забито фанерой и задрапировано плащ-палаткой, но это помогало плохо. Тем более что двери в кабинете не наблюдалось вовсе. Замотанный железнодорожник с красными от хронического недосыпания глазами, выслушав особиста, поначалу стал было сетовать на отсутствие транспорта. В смысле, от слова «совсем». Но Гулькин лишь пожал плечами, ровным голосом повторив требование. А заодно ладонь на клапан кобуры положил – абсолютно случайно, разумеется. Просто раненая рука от холода снова неметь стала, вот и нашел, обо что опереться.
Стушевавшийся комендант, тяжело вздохнув, только обреченно рукой махнул. И, пробормотав под нос классическое: «Что ж вы меня все без ножа режете, товарищи дорогие?», протянул подписанный невнятной закорючкой путевой лист и сообщил, где можно найти автомашину. Правда, при этом он попытался отправить вместе с ними какой-то груз вместе с сопровождающим – «товарищ сержант госбезопасности, так тут ведь совсем недалеко! Ну, войдите же в положение, от себя ведь машину отрываю! Буквально два километра! Сгрузите по дороге – и до вечера полуторка в полном вашем распоряжении!». Но тут уж Сашка встал в позу: мол, какой еще груз, если у него с собой пленные?! Которых ждут не дождутся в контрразведке. А если кое-кто пытается этому помешать, так стоит еще разобраться, с какой именно целью? Договорились, одним словом…

* * *

Полуторку нещадно трясло, швыряя из стороны в сторону на разбитой танковыми гусеницами дороге. Ледяной ветер бросал в ветровое стекло пригоршни мелкого колкого снега. В кабине, несмотря на невысокую скорость, было ощутимо холодно – дуло, как показалось Александру, буквально отовсюду. Особенно доставал мощный морозный поток со снегом из щели между приподнятой створкой лобового стекла и капотом: несмотря на то, что шофер протирал его соленой водой из бутылки, от запотевания и обмерзания это помогало слабо, практически никак. Так что приходилось действовать проверенным способом, выхолаживая и без того неотапливаемую кабину. Впрочем, едущим в кузове приходилось еще хуже, несмотря на брезент, которым они прикрылись от ледяного ветра. Как бы пленных не поморозить. Хотя нет, глупость подумал: ничего с фрицами не станет. Летные комбинезоны у них теплые, не на такой мороз рассчитаны.
Устроившись со всем возможным комфортом, подняв воротник и не обращая внимания на холод и тающий на коленях снег, Сашка уставился в окно. Благо там имелось на что поглядеть. По обочинам дороги застыла занесенная снегом брошенная немецкая техника. Уже виденные на станции танки, автомашины, броневики, орудия. В основном – битые и горелые и оттого, видимо, не представляющие особого интереса для трофейных команд. Потом, когда фронт отойдет на сотню-другую километров и здесь будет глубокий тыл, все это мертвое железо погрузят на платформы и отправят на переплавку – стране нужна высококачественная сталь. Но пока, как минимум до весны, все эти угловатые панцеры с черными отпечатками тактических знаков уже не существующих дивизий на порыжевшей от огня броне, искореженные взрывами грузовики и бронетранспортеры, уткнувшиеся стволами в землю пушки так и будут стоять здесь немым напоминанием о недавнем советском контрнаступлении.
Трупы гитлеровцев тоже никто не убирал, и их практически полностью занесло, лишь кое-где из снега торчало колено, вымазанная белилами каска или скрюченная рука, серо-желтая, костлявая, уже успевшая обветриться. Пару раз Гулькин заметил фрицев, валявшихся прямо на дороге: во время наступления их не скинули в кювет, а потом, после прохождения армейских колонн, это уже просто не имело смысла. Намертво вбитые гусеницами в промерзшую землю, раскатанные вровень с грунтом, они уже ничем не походили на людей. Равно как не вызывали и никаких эмоций: за эти полгода Александр уже слишком много узнал, чтобы позволить себе подобную роскошь. Сейчас все они были просто ВРАГАМИ. Смертельно опасными солдатами, опытным, прекрасно подготовленным противником, но не ЛЮДЬМИ. Наверное, когда-нибудь потом, когда они закончат эту войну, они вспомнят о том, что они тоже люди, человеки, но не сейчас. Пока – рано…
Спустя минут сорок они подъехали к какому-то безымянному селу. Прокатившийся здесь фронт, словно исполинский асфальтовый каток, практически полностью стер поселение с лица земли: уцелело лишь несколько хат, сейчас стоящих без крыш и окон. От остальных же домов не осталось даже дымарей, а садовые участки, некогда засаженные фруктовыми деревьями, ныне больше напоминали пустыри с торчащими из снега обрубками стволов. Тем не менее здесь расположилась какая-то воинская часть. Сашка заметил укрытые под деревьями лесной опушки запорошенные снегом палатки, автомашины и даже вроде бы несколько танков.
Интересно, кто такие? До линии фронта достаточно далеко, тыловики, наверное? А если тыловики, так откуда тут танкам взяться? В этот момент Александр поймал себя на мысли, что сейчас он не столько сотрудник особого отдела, сколько просто пассажир попутной машины, и, мысленно хмыкнув, успокоился. Профессиональная подозрительность – вещь однозначно нужная и полезная, но не всегда. Ну, танки, ему-то что с того, собственно? Ясно же, что не немецкие, а наши…
– Долго еще, боец? – потянувшись, буркнул Гулькин, обращаясь к судорожно вцепившемуся в баранку шоферу.
– Почти приехали, тарщ командир. Но вы лучше того, спросите вон, я приторможу.
Скрипнув тормозами, грузовик съехал на обочину и остановился. Высунувшись из кабины, Гулькин махнул рукой бойцу в тулупе с винтовкой на плече, переминавшемуся с ноги на ногу рядом со столбом-указателем. Впрочем, разглядеть залепленные снегом надписи на косо приколоченных дощечках было невозможно. Подбежавший красноармеец козырнул трехпалой рукавицей:
– Здравия желаю, тарщ лейтенант! Красноармеец Бобышев по вашему приказанию прибыл!
Александр коротко отмахнул ладонью в ответ:
– Сержант госбезопасности Гулькин. Как мне особый отдел отыскать? Вроде тут где-то должен быть. Знаешь? Что тут вообще за часть-то стоит?
– Дык… – смешно наморщив малиновый, шелушащийся от мороза нос, боец ненадолго задумался, автоматически почесав свободной рукой щеку. – Так это вам, наверно, сначала в штаб армии нужно? А уж тама вам точно подскажут. Вон тудой вертайте, направо, через полкилометра пост увидите, дальше разберетесь. Командование в соседнем селе расположилось, а то здесь, сами видите, одни пожарища. А туточки только рембат стоит, вона там, у леса, да госпиталь с банно-прачечным хозяйством за пригорочком.
– Спасибо, боец, – махнув рукой перегнувшемуся через борт Карпышеву – мол, все нормально, сейчас поедем дальше, – Сашка уселся обратно на продавленную сидушку и со второй попытки захлопнул дверцу. – Все слышал? Вперед, недолго осталось. Направо вертай… тьфу, поворачивай. Скоро отпущу.
– Так точно, – водитель перекинул передачу, аккуратно выруливая обратно на заснеженную дорогу…

Глава 9

Калининский фронт. Декабрь 1941 года 

Прихваченный нешуточным морозом снег мягко шуршал под лыжами, ледяной воздух при каждом вдохе обжигал ноздри. Облачка выдыхаемого пара отмечали каждые несколько пройденных метров. Порой стволы деревьев звонко тренькали, поддаваясь стуже, – и звук этого неожиданного природного выстрела перекрывал даже слитный рокот далекой канонады. Торить лыжню было несложно, но постоянно приходилось огибать сугробы, буреломы и заснеженные овраги, потому облаченные в белые маскхалаты осназовцы периодически менялись, сберегая силы. Раз в полчаса Гулькин останавливал отряд на трехминутный отдых, заодно сверяясь с картой и компасом.
Во время очередной остановки Александр, снова изучив карту, задумчиво хмыкнул:
– Ну, чего, мужики, уже должны были найти, а? Четвертый час гуляем, три квадрата прочесали.
– Должны… – согласился с командиром Паршин. Стянув зубами трехпалую рукавицу, он подул на пальцы и несколько раз сжал-разжал кулак, восстанавливая кровообращение. Повторил то же самое с другой рукой:
– Зараза, неслабо морозец давит. Слушай, Саш, может, ну его, этот самолет? Потом отыщем. Неделю где-то в лесу валялся, так и еще немного подождет. Давай сначала в деревню наведаемся? Ежели карта не врет, до нее и пяти верст не будет?
Гулькин упрямо мотнул головой:
– Не, мужики, в деревне мы в любом случае минимум до завтрашнего утра застрянем, пока то да се. Это еще в лучшем случае! Так что сначала этот ероплан отыщем, чтоб ему кисло было. Согласны?
– Да согласны, конечно, – переглянувшись с Максимовым, буркнул Карпышев. – Холодно просто. Ладно, двинули, что ли?
– Двинули. – Александр захлопнул планшет, поправил висящий поперек груди автомат с обмотанным бинтом прикладом и взялся за рукоятки лыжных палок.
И, поколебавшись несколько секунд, добавил:
– Если в течение часа не находим – идем к деревне. Может, и не было никакого самолета, ошиблись зенитчики, лишний сбитый себе приписали. Или он вообще не в этом районе грохнулся. А то и вовсе не грохнулся, а до своих дотянул. Все готовы? Оружие проверьте, сами знаете, при таком морозе и у «трехи» может затвор прихватить, не то что у «дегтярева». Вперед, Макс первым, я замыкаю, дистанцию держим прежнюю. Потом меняемся. И по сторонам головами вертим, не ленимся, мало ли что…
Бойцы зашевелились, выстраиваясь цепочкой, защелкали затворами, проверяя автоматы. С оружием все оказалось в порядке: перед выходом они сменили склонную к загустению смазку смесью керосина и солярки, тонким слоем покрыв все трущиеся части. Простой и надежный способ, неоднократно проверенный в боевых действиях, например во время недавней войны с белофиннами. И поперли вперед, взрезая лыжами нетронутую снежную целину. Лишь неугомонный Костя успел бросить, ни к кому конкретно не обращаясь:
– А вообще, хорошо, что Ваньку от нас забрали. Замерз бы парень, в его Бессарабии таких морозов наверняка не бывает. Там хорошо – степь, море, солнце. Я в одной книжке перед самой войной читал, «Белеет парус одинокий» называется. Жаль, имя автора запамятовал. Но написано отлично, не оторвешься.
– Валентин Катаев ее автор, дубина, – подсказал Сашка, благодаря матери прочитавший повесть еще в первом издании, вышедшем в Детиздате ЦК ВЛКСМ. – Стыдно не помнить имени выдающегося советского писателя.
– Во, точно, спасибо, – серьезно кивнул Паршин, самым неожиданным образом закончив свою мысль: – А спиртом согреваться командир запретил, зараза.
– Это ты сейчас про кого? – пряча улыбку, осведомился Гулькин, легонько подтолкнув в спину Карпышева: мол, тронулись. – Насчет заразы?
– Про мороз, ясен пень. Не про тебя ж, – хмыкнул тот. – Я ведь понимаю, субординация, все дела. – И невинным голосом добавил: – Кстати, а дубиной-то ты кого назвал?
– А вон видишь выворотень здоровенный, который нам обходить придется? Дубина дубиной и есть. Скажешь, нет?
Отсмеявшись, осназовцы продолжили путь.

* * *

Втянувшись в монотонный ритм движения – а иначе как монотонным он в зимнем лесу и быть не мог, тут особо не побегаешь, знай себе шуруй лыжами, выдерживая дистанцию до спины впереди идущего бойца, да головой по сторонам верти, чтобы чего важного не пропустить, – Гулькин от нечего делать припомнил события нескольких крайних дней. Мозг, как говаривал один из инструкторов, такая хитрая штука, что ни минуты простаивать не должен. Вот он и прокручивал в уме все произошедшее после их прибытия в штаб 31-й армии, привычно раскладывая «по мысленным полочкам» малейшие детали…
В штабе они надолго не задержались. Выяснив, где расположились контрразведчики, отправились «представляться». Сдав пленных командиру отдельной стрелковой роты и отпустив машину, Гулькин, наскоро приведя в порядок форму, вместе с товарищами двинулся в особотдел. Однако начальника, капитана госбезопасности Горюнова, на месте не оказалось – отбыл куда-то на передовую. Пришлось докладывать замотанному заместителю, который, вскрыв опечатанный конверт с личными делами и бегло проглядев документы, пожал всем четверым руки и отправил вставать на довольствие и обживаться. Видя, что человек просто чрезвычайно устал и ему сейчас определенно не до них, Александр не стал выяснять никаких подробностей, решив разобраться с бытовыми вопросами самостоятельно. Чем они и занимались почти до самого отбоя. Выспаться, впрочем, не удалось: едва улеглись, предвкушая долгожданный отдых, вернувшийся Горюнов вызвал Сашку к себе.
Дотопав до знакомой избы, одной из немногих уцелевших в деревне, Гулькин предъявил караульному документы и вошел в жарко натопленное помещение. Этот поселок, в отличие от того, что они проезжали днем, во время боевых действий пострадал куда меньше. Из-за того, что здесь располагался штаб одной из немецких дивизий – об этом Гулькину рассказали местные бойцы, – деревню штурмовали аккуратно, надеясь захватить ценных пленных и секретные документы. Немцы успели уйти, зато сохранилось несколько домов, ныне занятых штабными подразделениями, разведкой и контрразведкой, связью, медиками и так далее. Массивная русская печь весело постреливала дровами, солидный запас которых был свален возле подпечка (Сашка машинально отметил, что дровами служили порубленные на доски снарядные ящики с немецкой маркировкой), а наглухо задрапированные брезентом и стегаными деревенскими одеялами выбитые окна удерживали тепло внутри. Богато местные особисты живут, однако!
Сидящий за столом начальник особого отдела, одетый в гимнастерку со знаками различия старшего батальонного комиссара, отложив какие-то документы, выслушал доклад. Папку при этом он закрыл, привычным движением перевернув вниз обложкой. После чего кивнул на ближайший табурет, по-деревенски массивный, с овальной прорезью для руки по центру сиденья:
– Присаживайся, сержант. Рад знакомству, давно вас ждали, – говорил он отрывисто, короткими рублеными фразами, как и полагается говорить смертельно уставшему человеку. – Устроились? Добро. Чаю хочешь?
– Благодарю, товарищ капитан государственной безопасности, ужинал.
– Так я еды и не предлагаю, – хмыкнул тот, закуривая. Затушив спичку в сделанной из консервной банки пепельнице, он сделал первую затяжку и продолжил: – Зря, чай у меня хороший, грузинский. Не то что фрицевские опилки. Сахарок тоже имеется. И не чинись, не на плацу. Нам еще работать и работать. А работы тут… много, одним словом, работы. Дмитрий Иванович я. А тебя как кличут?
Гулькин, подавив удивление, представился.
– Значит, так, Александр Викторович. Вот что я тебе скажу: ждать-то мы вас ждали, да не совсем вас.
– Простите? – от услышанного Сашка едва глазами не захлопал.
Горюнов невесело усмехнулся, стряхнув пепел в банку.
– Следователи мне нужны, во как нужны, – он коротко чиркнул ладонью по горлу. – В районе хрен пойми что творится, всякого элемента по лесам шарится – хоть бреднем собирай. А мне вас прислали. Вы ж ОСНАЗ, режь – стреляй – пленных хватай, а мне следаки требуются, желательно с опытом работы.
Не ожидавший подобного поворота, Гулькин предпочел промолчать. На всякий случай. А то еще сболтнет чего по глупости, объясняй потом, что не верблюд.
– Ладно, не обижайся да не сиди, словно шпагу проглотил. Вы у меня всему научитесь, и диверсантов брать, и следствие вести. А что не куришь – не куришь ведь? – Сашка торопливо кивнул, – это хорошо, это правильно. Дурная привычка, сам все никак не брошу.
Замолчав, капитан придвинул к себе жестяную кружку с чаем и сделал шумный глоток.
– Товарищ капитан… виноват, Дмитрий Иванович, так нас ведь тоже следственно-оперативной работе обучали! Ну, в рамках программы, конечно. Зато мы полный курс прошли!
– Теоретически? – саркастически хмыкнул собеседник, на что Александр осторожно кивнул. Ну, не врать же? Какой из него на самом деле следователь? Пленного допросить – это всегда пожалуйста, это они умеют, но ведь капитан вовсе про другое говорит… –  Добро, Александр, считай, познакомились. До утра отдыхайте, а затем за работу. Не удивляйся, что вот так, с места в карьер, но есть у меня для вас задание. Не терпящее, как говорится, отлагательств. Самолетик тут интересный в лес грохнулся, примерно с неделю назад. Имеются данные, что на нем немцы могли штабные документы при отступлении эвакуировать, вот ты и проверишь, правда это – или брешут.
Горячий сладкий чай, похоже, несколько снял усталость, и произносимые Горюновым фразы заметно удлинились, стали более плавными.
– Я ваши личные дела просмотрел и пленных посетил. Кстати, третий летчик пару часов назад помер-таки. Ума не приложу, как вы его вообще живым довезти ухитрились? Впрочем, не суть важно. Короче говоря, вполне по твоей части заданьице: тут тебе и лес, и самолет, вы ж что по первому, что по второму спецы, – начальник особотдела усмехнулся.
И, мгновенно став серьезным, докончил:
– А вот затем в одну деревеньку заскочите. Нужно кое-что проверить… уже непосредственно по вашей части. Думаю, справитесь, заодно и какого-никакого опыта поднаберетесь. Поскольку учить вас некогда, придется самим практику нарабатывать. Все подробности – завтра. Вопросы, пожелания?
– Никак нет!
– К половине седьмого утра всем четверым быть у меня. Погляжу на твоих орлов. Заодно и подробный расклад озвучу. На сборы и подготовку к рейду сколько времени потребуется?
– Час от получения приказа, – брякнул Гулькин, тут же мысленно себя выругав. И чего поспешил, дурак? Но отступать было поздно, и он продолжил: – Оружие обслужить, форму с экипировкой подогнать, боекомплект получить, пайки…
– Значит, три – и ни минутой больше, – с серьезным видом кивнул начальник особотдела, снова прихлебнув чай. – Эх, быстро остывает! А на будущее запомни, сержант, в нашем деле пыль в глаза пускать не принято и даже чревато. Потому в следующий раз сначала думай, затем говори. Свободен.
– Есть! – покраснев, Александр торопливо подорвался с табурета. – Разрешите…
Не дослушав, Горюнов молча махнул рукой – иди, мол, – вернувшись к содержимому отложенной в начале разговора папки…
Наутро им сообщили обещанные подробности: в лесу, ориентировочно в десяти-пятнадцати километрах отсюда, упал поврежденный зенитчиками немецкий самолет. То ли транспортный «пятьдесят второй», что скорее, то ли двухмоторный фронтовой бомбардировщик. На котором, по сообщениям военнопленных, гитлеровцы якобы пытались вывезти в тыл какую-то штабную документацию. А возможно, даже эвакуировался кто-то из командования не шибко высокого ранга. Или и то и другое сразу – по последнему вопросу показания пленных разнились. Просто ли он упал или взорвался при крушении, точно известно не было – с этим предстояло разобраться на месте. Поскольку в первые дни после освобождения района контрразведчикам было не до поисков, да и свободных людей не имелось, о наличии на борту уцелевших речь не шла, но еще оставался шанс захватить документы.
После обнаружения самолета и радиосообщения о результатах его осмотра разведгруппе надлежало посетить крохотную деревеньку Еремеевку. Поселение располагалось вдали от магистральных и вообще сколь-либо важных дорог, и потому война обошла его стороной. Но по агентурным данным – из какого именно источника они получены, Горюнов распространяться не стал, лишь отчего-то усмехнулся, – там могут скрываться то ли дезертиры или предатели, то ли беглые зэки, то ли вовсе не пойми кто, чуть ли не вражеские диверсанты. Увы, больше никакой информации о деревне не имелось, поскольку ее просто неоткуда было взять. Вернее, довоенные сведения-то в архивах сохранились, вот только где сейчас те архивы? Частично вывезены еще в середине октября, частично тогда же уничтожены. Даже количество дворов доподлинно неизвестно. Так что и с этим тоже разбираться предстояло на месте.
Как выразился сам капитан:
– Точных сведений у меня нет, только датированный вчерашним днем сигнал о неких… – он на миг замялся, подбирая подходящее слово, – «подозрительных элементах», которых там вроде бы видели. Может, так оно и есть, а может, и напутали что-то. Вот и проверишь. Не будь вас, я бы бойцов отдельной роты отправил, но у них и без того дел хватает. Так что вовремя вы прибыли. Вот такое, значится, у вас первое задание на новом месте службы вырисовывается. И поосторожней, мужики! Тут у нас хоть и тыл, но фронт близко, в лесах и на дорогах неспокойно. Так что в деревне всякое может случиться – под дурную пулю не подставьтесь. Да и с самолетом тоже особенно не расслабляйтесь: если он и на самом деле какие-то важные документы перевозил, фрицы тоже могли группу на его поиски послать. Сомневаюсь, конечно, что они неделю ждали и только сейчас спохватились, но имейте в виду и такой вариант.
Спустя два с половиной часа, экипировавшись и подготовив оружие к работе в условиях сильного мороза, осназовцы ушли в лес, надеясь еще до обеда обнаружить упавший самолет. Но время шло, до наступления ранних декабрьских сумерек оставалось не больше трех-четырех часов, а результата все не было…

* * *

Идущий первым Максимов внезапно остановился и присел, показав над плечом сжатый кулак. Осназовцы слаженно разошлись в стороны, опускаясь на колени и вскидывая оружие. Но вокруг был все тот же лес, погруженный в морозную тишину. Выждав несколько секунд, Гулькин негромко спросил, продолжая контролировать свой сектор поверх автоматного ствола:
– Макс, чего? Немцы?
– Похоже, нашли мы этот ероплан, командир. Правее глянь, поверху. Сосну видишь?
– Вижу. Понял тебя.
Взглянув в указанном направлении, Александр заметил высокую сосну с начисто снесенной верхушкой. Ровненько так снесенной, словно исполинским ножом. Да и снега на ней было куда меньше, чем на окружающих деревьях. Ну да, все верно – срезало крылом падающего самолета, а за прошедшие дни снова запорошило. Молодец Максимов, глазастый! Мысленно продолжив траекторию, Александр удовлетворенно улыбнулся и скомандовал:
– Вперед, мужики. Близко уже. Вить, Костя, за флангами приглядывайте, мало ли что, я замыкаю.
Разбившийся самолет, и на самом деле оказавшийся трехмоторным «Ю-52», обнаружили спустя минут десять. В целом картина была ясна. Пилот транспортника, завидев внизу неглубокую продолговатую ложбину, поросшую редколесьем, попытался произвести аварийную посадку. Со вполне предсказуемым результатом: даже весьма далекий от авиации Гулькин прекрасно понимал, что особых шансов у него не имелось. Снижаясь, самолет зацепил крылом ту самую сосну, после чего посадка мгновенно превратилась в неконтролируемое падение. Оставив позади настоящую просеку, заваленную изломанными стволами деревьев, «пятьдесят второй» застыл, врезавшись в дальний склон. Отчего он при этом так и не загорелся, оставалось загадкой. То ли горючего в баках уже не было, то ли двигатели не работали, то ли еще что, но факт оставался фактом. Значит, повезло. Им, в смысле, повезло, не фрицам. Поскольку шансы выжить при такой «посадке» практически нулевые. Обе несущие плоскости снесло аж до самых двигателей, разбросав по окрестностям клочьями изодранного дюраля, а носовой движок глубоко зарылся в промерзшую землю, превратив пилотскую кабину в спрессованное месиво. Характерной формы угловатый фюзеляж из гофрированного металла разломился в нескольких местах, а измочаленный ударом хвост и вовсе оторвало, отбросив в сторону.
Несколько минут осназовцы наблюдали за обстановкой, затем Гулькин подал знак «безопасно, подходим». Да и чего бояться? Нет тут никого, да и не было, скорее всего. Снег кругом не тронут не меньше недели, самолет тоже прилично замело. В смысле, то, что от него осталось. Так что никакая немецкая поисковая группа сюда не приходила. Звери разве что – вот их-то следов, испятнавших весь снег в округе, хватало с избытком. Наверняка погрызли фрицев, зверье зимой в лесу голодное, а тут такой неожиданный подарок… Ну да и ладно, они ж не за трупами сюда пришли. Главное, чтобы документы не тронули. Если они, конечно, тут вообще в наличии имеются…
Документы в наличии имелись, как выяснилось спустя несколько минут, когда бойцы через подходящий по размеру пролом пробрались в самолет. Не все, разумеется: Максимов с Паршиным остались снаружи контролировать периметр, а Александр с Карпышевым занялись поисками. Внутри фюзеляжа оказалось сумрачно, да и снега через рваные дыры и лишившиеся остекления иллюминаторы за прошедшие дни нанесло прилично. Так что в воняющем авиационным бензином чреве разбитого транспортника они провозились больше получаса. Но то, что искали, осназовцы все же обнаружили: металлический ящик наподобие переносного штабного сейфа, зажатый среди искореженных обломков в самом носу самолета, и два кожаных портфеля. Первый из которых оказался пристегнут к запястью мертвого фрица с «розетками» оберста на погонах задубевшей от мороза и крови шинели. Немца прилично поломало при ударе; да и пробравшееся внутрь лесное зверье успело до костей обглодать руки и лицо. Не только ему, но и остальным пассажирам, коих, кроме мертвого полковника, насчитывалось еще трое. Один в чине капитана, лейтенант и какой-то унтер. Второй портфель во время крушения раскрылся, и товарищам пришлось собирать разлетевшиеся по всему салону картонные папки и разрозненные бумаги, обнаруживавшиеся порой в самых неожиданных местах. Все ли они собрали, Александр понятия не имел, но сделали все, что могли. В кабину даже лезть не стали, поскольку ее попросту не существовало, только хаотическое нагромождение измочаленного дюраля и фрагментов силового набора корпуса. Да и что там искать? Останки превращенных в замерзший фарш пилотов? А смысл?
У погибших фашистов забрали документы, жетоны, оружие и кое-какие личные вещи – пару чудом уцелевших в катастрофе фонариков со сменными светофильтрами, наручные часы и бинокль в кожаном футляре. И фонарики с часами, и тем паче восьмикратный цейссовский бинокль по нынешним временам являлись весьма большой ценностью. Часы у Сашки имелись свои, и менять он их не собирался, фонарик тоже. А вот биноклю он откровенно обрадовался: как ни крути, оптика у фрицев замечательная, давно подобный заиметь хотел! Вот сегодня и повезло. Да еще и бензиновая зажигалка с откидной крышкой в нагрузку досталась, совсем хорошо.
С тоской поглядев на занесенные снегом спасательные парашюты в количестве трех штук (может, и больше, но поди их сыщи в этом бардаке), Гулькин, скрепя сердце, решил бросить столь ценный трофей. Если б группа уже возвращалась обратно – забрал бы с собой, ни секунды не сомневаясь. Поскольку это – пятьдесят квадратов отличного тонкого шелка и двести метров строп. И то и другое – крайне нужная и дефицитная вещь, особенно стропы, из которых можно делать минные ловушки-растяжки, вязать пленных, использовать для хозяйственно-бытовых надобностей… да мало ли! А парашютный шелк – он всегда шелк, тут и вовсе говорить не о чем. Плюс ремни подвесной системы, хоть плечевые лямки для рюкзаков шей, хоть другое снаряжение изготавливай. Но тащить их с собой в деревню? Нет, пожалуй, лучше тут оставить. Вдруг да представится возможность позже забрать. Тем более, зверье на них вряд ли позарится – съестным-то они не пахнут. Ну, а нет – так нет. Хоть и жалко, конечно. Весной, когда оттепель с дождями начнется, намокнут и через несколько месяцев сгниют…
Придя к подобному решению, Сашка махнул товарищу рукой:
– Все, Вить, уходим. Нет тут больше ничего ценного. И не зыркай ты на парашюты, самому жаль бросать, но не можем мы их с собой тащить, никак не можем. Согласен?
– Согласен, командир, – тяжело вздохнул Карпышев. – Самому надоело в этом склепе ковыряться. Уходить нужно. Но парашюты жаль, столько добра пропадает…
– Мертвяков, что ли, боишься? – подначил товарища Гулькин, кое-как запихивая собранные документы в портфель, крышка которого после недельного пребывания на нешуточном морозе слегка похрустывала под руками. Как бы не лопнула, зараза! Хотя не должна, кожа у фрицев хорошая, качественная. Да и какая разница – все равно переложат в вещмешки. Главное, из самолета вытащить, не в руках же нести. – Вот уж не ожидал!
– Да не боюсь я, еще чего выдумал, – возмутился Виктор. – И похуже трупаки видал. Просто возимся долго. Через час, максимум полтора смеркаться начнет. Значит, до деревни доберемся уже в сумерках, если не затемно. И чего дальше делать, если там и на самом деле какие гады засели? В лесу ночевать? Нет, ежели надо, можно, но…
– Хороший вопрос, – задумчиво протянул Гулькин, наконец справившись с застежкой портфеля. – Даже не знаю, что и ответить, если напрямоту. Давай сначала доложимся, а там – как начальство прикажет. Полезли наружу, мужики, поди, заждались…
Отойдя от места крушения примерно на километр – не потому, что чего-то опасались, просто по намертво вбитой привычке не светить радиостанцию вблизи «отработанного» объекта, – размотали антенну и вышли на связь. Доложились:
«Младший-1» – «Старшему». Объект-раз обнаружен в квадрате 55–79. Подарки нашли, забрали. Хозяева холодные, гостей не было. Выдвигаемся в квадрат 57–80. Время прибытия к объекту-два – в пределах двух часов. Дальнейшие действия? Конец связи». 
Ответ пришел быстро, сообщения ждали:
«Старший» – «Младшему-1». Сохранности подарков уделить особое внимание. Продолжайте работать по плану. При невозможности навестить родственников немедленно – наблюдать. Визит нанести утром. Разрешаю действовать по обстоятельствам. Связь – в установленное время. Конец связи» .
– Похоже, придется нам таки до утра в лесу куковать, – скривился Карпышев, ознакомившись с расшифровкой.
– Разберемся, – буркнул Александр. – Макс, сворачивайся, давай с антенной помогу. Через десять минут выходим, мужики. А то, блин, родственники заскучают…
Переправив документы в прорезиненные мешки с наглухо затягивающейся горловиной и упаковав их в пару обычных солдатских «сидоров» (бумаг оказалось прилично, едва влезли), осназовцы спрятали под снегом опустевший ящик и оба портфеля. К слову, в сейфе обнаружилось и несколько пачек рейхсмарок в банковской упаковке, чему Александр только порадовался – повезло. Немецкие деньги сами по себе являлись огромной ценностью: существовал даже специальный приказ для трофейных команд – в обязательном порядке собирать и сдавать найденные банкноты, которые далее использовались для обеспечения зафронтовой агентуры, подкупа противника, расчетов с завербованными – да мало ли для чего? Конечно, группу ОСНАЗа особого отдела подобный приказ касался исключительно постольку-поскольку, но не бросать же, коль так свезло? Кстати, у покойного оберста тоже бумажник имелся, но брать его Александр не стал, побрезговал – бегло проглядел, нет ли внутри каких документов, и выкинул под ноги. Приказ – приказом, но брать с трупа деньги или драгоценности было откровенно противно. Ведь они советские бойцы, а не фашисты, которые, по слухам, даже золотые коронки у мертвых выдирают, не говоря уж про всякие разные кольца с прочими украшениями…
Закончив с трофеями, бойцы нацепили лыжи и двинулись в сторону деревни. Теперь, после обнаружения и обследования самолета, он же «объект-раз», можно было идти напрямик, срезая путь. Поскольку до «объекта-два» оставалось не больше трех километров. По карте. На деле же наверняка куда больше: зимний лес – не голая степь, тут понятие «напрямик» порой бывает весьма условным…

Глава 10

Калининский район, д. Еремеевка. Декабрь 1941 года 

К «объекту», где их не слишком-то и ожидали неведомые «родственники» (хотелось бы надеяться, вовсе не ожидали), добрались еще засветло. Затерянная на краю леса деревушка оказалась совсем небольшой. Не хутор, конечно, но уж и никак не село. Всего с десяток дворов, вытянувшихся вдоль опушки, но как минимум один дом – нежилой, поскольку дыма над трубой не видно, а в такой мороз печь не топить просто невозможно. Соседний вроде бы тоже заброшен – окна крест-накрест досками заколочены, но печь топится. Возле изб – протоптанные дорожки, самая набитая ведет к колодцу. Нарезанные неровными ломтями заснеженные огороды да узкая дорога, она же единственная улица с полузанесенным санным следом. Небольшой овраг, отделяющий подворья от опушки. Между оврагом и деревьями – выгон, вроде бы так это называется. Совсем уж далеко, в полукилометре, может, больше – небольшое сельское кладбище, из сугробов видны верхушки крестов. Все, собственно.
До леса от крайних домов – метров пятьдесят, скорее и того меньше. Что есть не сильно хорошо: решит кто сбежать, поди успей остановить! Если, конечно, загодя не посадить под деревьями человечка с винтовкой, желательно снайперской или самозарядной. Но винтовок у них нет, ни той, ни другой, да и человечков всего четверо. Ох, недодумал что-то товарищ Горюнов: тут, если по-хорошему, не для них работа, а для взвода отдельной роты. Оцепить поселение да пройтись частым гребнем. По избам, подполам, сараям, курятникам всяким… от силы на час работы. И никто не уйдет, как ни старайся. С другой стороны, товарищ капитан ведь не просто так сказал, что нет у него лишних людей. Значит, придется разбираться самим. Хотя по такому снегу быстро не побегаешь, так что не столь критично. Людей на улице, кстати, не видно – что и неудивительно, в деревнях ложатся рано, равно как и встают. Так что это еще ни о чем не говорит. Тем более, уже смеркается, еще минут тридцать, и совсем стемнеет…
– Ну, вот что, мужики, – поделившись с товарищами результатами наблюдения, сообщил Гулькин, опуская трофейный бинокль. – Я так маракую: пока остаюсь на месте, погляжу еще. А вы отойдите на полкилометра в лес, вон в том направлении, дальше не нужно. Документы и рацию замаскировать, место запомнить. Подготовить ночевку. Витя, сменишь меня через час, я пока прикину, как действовать станем. Глядишь, еще чего интересного высмотрю. Старшим – сержант Паршин, Карпышев замещает. Вопросы, предложения?
– Ночуем в лесу, я так понимаю? – без особого энтузиазма в голосе осведомился Паршин, поежившись.
– А что, есть варианты, Кость? – невесело хмыкнул Александр. – Или предлагаешь переться в деревню прямо сейчас? В маскхалатах, с оружием? Мол, здрасте, граждане, мы случайно мимо проходили, вот и решили зайти на огонек. Может, вы тут каких гадов пригрели, так говорите сразу, пока мы добрые и замерзшие. Пожурим, пальчиком сурово помашем, согреемся – да утром дальше пойдем… ежели живыми проснемся?
– Смешно, – оценил Паршин. – Ладно, понял я тебя. А насчет ночевки, вон туда погляди, командир. Сарай заброшенный видишь? В конце выгона, возле самых деревьев?
Александр снова поднес к глазам бинокль, рассматривая приткнувшееся на самом краю открытого пространства строение. И в самом деле какой-то покосившийся сарай с просевшей двухскатной крышей, занесенный снегом едва ли не наполовину высоты.
– Вижу, – согласился Гулькин, уже догадываясь, куда клонит товарищ. – Говори, чего надумал?
– Снег вокруг вроде нетронут, значит, местные туда не ходят. Да и зачем, сам же видишь, заброшенный он. Или только летом используется, мало ли. Вот я и прикинул, может, там до утра и пересидим? Все лучше, чем в лесу. И от ветра хоть немного прикроет, и вся деревня как на ладони будет, если на чердак влезть да там НП организовать. Как считаешь?
– А не опасно? – усомнился Сашка, плавно поводя биноклем. Товарищ прав, на снежной целине – ни единого следа. Но это еще ровным счетом ни о чем не говорит: может, и ходят, просто в ближайшие дни  никого не было. После последнего снегопада, иными словами. Или поземкой замело, место-то открытое. Даже при таком ветре, как сейчас, за полдня любые следы начисто скроет. До крайнего дома добрых метров двести, что тоже неплохо – в случае чего к сараю незаметно никак не подберешься, наблюдатель всяко заметит.
– Да ну, с чего б вдруг опасно? По овражку проберемся, зайдем со стороны леса. Зато внутри – просто хоромы царские. А уж там и решим, как да в каком качестве нам в деревне легализоваться, ты ж об этом думать собрался?
– Замерзнуть боишься? – усмехнулся Гулькин, внутренне все больше и больше склоняясь к предложению товарища. И на самом деле, какой тут риск? Никто в этот сарай не припрется, до утра – как минимум. А дольше им и не нужно. Ну, а если и припрется – спеленают тихонько да спросят, что, мол, тут на ночь глядя понадобилось?
– Да ну, при чем тут это? – вскинулся Паршин. – Просто под крышей мерзнуть все же лучше, чем в голом лесу. Чердак, опять же… как говорится, господствующая высота.
– Хорошо, согласен. Берите документы, рацию и шуруйте в обход. К сараю дуром не ломиться, подходить осторожно, с разведкой, как положено. Я пока тут останусь, как разместитесь, наблюдателя наверх отправь и мне маякни. Только быстро, темнеет уже.
– Есть, – шутливо козырнул Костя. – Не скучай, командир, десять минут – и мы на месте. Так мы пошли?
– Валяйте, только чтобы тихо…
Дождавшись, пока осназовцы скроются из вида, Гулькин вернулся к наблюдению. Одновременно продолжив размышлять относительно их завтрашнего визита в деревню. Идти всем вместе, при полном параде и с оружием? Глупо, спугнут противника, кем бы тот ни оказался. Собственно, он об этом уже думал: подобный вариант возможен, только если поселок оцеплен бойцами и бояться нечего. Скинуть маскхалат и идти в комбинезоне, расстегнув воротник, чтобы стали видны петлицы?
И кем он представится? Сотрудником НКВД? Милиционером? Очень смешно. Без машины и документов, в непонятной с точки зрения местных одежде, с автоматом и пехотными лейтенантскими кубарями. И как объяснять, с какой он целью прибыл? Бойцов на постой размещать? Еще смешнее, ага… Тогда уж проще выдать себя за сбитого летчика, приземлившегося с парашютом где-то неподалеку и сейчас ищущего помощь. Бред, все белыми нитками шито. И комбинезон на летный ничуть не похож, и ушанка на голове не в тему, и вообще. Кстати, а ведь Горюнов на этот счет никаких указаний не давал. Только и сказал, чтобы действовали по обстановке.
Гулькин криво ухмыльнулся. Ну, что ж, вот и ответ. По обстановке – так по обстановке. Тем более, ситуация в целом знакомая, чем-то даже напоминающая ноябрьские события, когда они брали немецких диверсантов. И какой отсюда вывод? Правильно: нужен «язык». Спеленать тихонечко первого попавшегося местного да задать пару-тройку вопросов. А уж дальше – в зависимости от полученных ответов – можно заходить в деревню именно в качестве сотрудников контрразведки. А вот КАК ИМЕННО заходить – это еще поглядеть надо. В смысле, не скрываясь, как один советский человек к другому советскому человеку заходит, или тайком, неожиданно да с оружием на изготовку…
Ночью на улице вряд ли кто появится (но уж если появится – наверняка их «клиент», нужно брать любой ценой), так что в любом случае стоит дождаться утра. А уж на рассвете, когда деревенские проснутся да займутся своими делами, прихватят кого-нибудь для вдумчивого разговора. Не такого, как состоялся с парашютистами, конечно, помягче… Но спать все равно придется вполглаза, если вовсе придется. Да и дежурить будут парами. Не хватает только упустить кого – много ли ума нужно, чтобы в темноте в лес шмыгнуть?..
Заметив сигнал Карпышева, трижды мигнувшего фонариком из-за угла сарая, Сашка перехватил автоматный ремень у передней антабки и осторожно пополз к оврагу. Спустя минут пятнадцать он был уже внутри строения, пробравшись в приоткрытую щелястую дверь, весьма удачно расположенную с противоположной от деревни стороне. Встретив командира, Виктор замел следы перед входом и прикрыл створку.
Судя по всему, постройка являлась старым сеновалом – земляной пол устилали остатки перепревшего сена. Использовали ли его по прямому назначению, Александр, весьма далекий от сельской жизни, понятия не имел, но Карпышев пояснил, что скорее всего да, но только временно, до наступления холодов. Мол, деревня в лесу расположена, потому покосов мало. Обычно косят на лесных полянах и вдоль малых рек, после чего складируют здесь. А с холодами разбирают по хозяйствам, если сарай общественный. Впрочем, попинав почерневшее сено, смешанное с наметенным сквозь щели снегом, задумчиво добавил, что, возможно, и ошибается, и постройка давно заброшена.
Гулькина все эти подробности интересовали постольку-поскольку, куда меньше, чем то, выдержит ли перекрытие вес двоих бойцов. Выдержало, как выяснилось, когда они с Витькой осторожно поднялись наверх по скрипучей приставной лестнице, обнаруженной под одной из стен. Подгнившие доски предательски проседали под ногами, вниз сыпалась труха, но держали. Вот и хорошо, им тут не танцевать. Старая крыша зияла множеством проломов, словно специально созданных для удобства наблюдения.
Натаскав под самый скат остатки сена – все приятнее, чем на нанесенном сквозь дыры снегу валяться – и застелив его плащ-палаткой, устроили лежку. Понаблюдав за деревней несколько минут, Александр вынужден был признать, что Паршин оказался кругом прав: поселение отсюда и на самом деле как на ладони. При наличии бинокля, разумеется. И лесная опушка тоже неплохо просматривается, полнолуние хоть и прошло еще в начале месяца, но кое-какой свет убывающий месяц дает. Если приноровиться и привыкнуть к темноте, разглядеть убегающую в лес темную фигурку на белом снегу более чем реально.
– Командир, – со стороны лестницы донесся скрип перекладин под подошвами, и громкий шепот Максимова оторвал Сашку от размышлений. – Спустись-ка, мы тут чего нашли. Тебе понравится.
Недоуменно переглянувшись с Карпышевым, он протянул товарищу трофейный «цейсс», молча кивнув в сторону деревни, и аккуратно двинулся в обратном направлении.
– Ну, чего тут у вас? Клад отыскали?
– Еще какой, – хихикнул Серега, возбужденно подталкивая Гулькина куда-то в сторону дальнего от входа угла. – Осторожно, не споткнись. Костян, подсвети.
Темноту разрезал синий маскировочный свет зажатого в ладони фонаря. В первую секунду Александр не увидел ничего, кроме разворошенного потемневшего сена и какой-то пыльной вылинявшей тряпки, зато в следующую, не сдержавшись, присвистнул:
– Ого, вот так ничего ж себе!
– Ну, дык, а я о чем! – жарко задышал в ухо Максимов. – Мы хотели остатки сена в одно место сгрести, чтобы теплее было, вот и наткнулись. Похоже, не зря мы сюда приперлись, а?
– Похоже, точно не зря… – пробормотал осназовец, разглядывая прикрытое куском брезента оружие. Несколько трехлинеек и маузеровских карабинов с замотанными тряпками затворами, пару вскрытых патронных цинков, взрезанные крышки которых были загнуты обратно, а щели заткнуты какой-то ветошью. Угловатый солдатский сидор, сквозь прореху виднеются ребристые корпуса осколочных «эфок» и круглые бока «РГ-33» как с осколочными рубашками, так и без оных. Пистолет-пулемет Дегтярева, в точности такой же, как у них, только с расщепленным пулей прикладом и без диска. Четыре советских и одна немецкая каска. Сложенные стопкой диски от «ДП-27» в количестве четырех штук. И, наконец, стоящий под самой бревенчатой стеной пулемет «Максим» без щита и затвора; возле станины валяется несколько патронных коробок. Кожух около водоналивной горловины пробит осколком – рваное продолговатое отверстие щерится краями вывороченного металла. Интересный такой набор… впрочем, куда любопытнее сохранность оружия. Часть винтовок и пулемет выглядят вполне ничего, а вот «ППД-40» явно успел полежать в земле: кожух и расколотый приклад забиты глиной, ствольная коробка успела подернуться ржавчиной. Схожая картина и с остальными винтовками – как навскидку, их явно откуда-то выкопали. Интере-есненько…
– Ну, чего думаешь? Наверняка дезертиры, да? Сдернули, суки, с позиции, вышли к деревне, оружие спрятали. Сейчас сидят по хатам тише воды ниже травы, за местных себя выдают. Ну да ничего, теперь мы их вмиг расколем. Согласен?
– Пока не знаю, но скорее нет… – задумчиво протянул Александр, шикнув на Паршина. – Да выключи ты фонарь, вдруг кто заметит!
Свет погас, и Гулькин продолжил рассуждать, убеждая не то товарищей, не то самого себя:
– Допустим, дезертиры. А пулемет-то зачем с собой тащить, если решили с передовой сбежать? Поврежденный и со снятым затвором? Он даже без воды и щита больше полусотни кило весит. Кстати, заметили, коробки с лентами кое-где пулями и осколками побиты. Диски к «дегтяреву» опять же – зачем? Автомат, опять же, явно из земли поднят. И каски, особенно фрицевская. Они-то тут каким боком? Не, мужики, не сходится чего-то, сильно не сходится… Дезертир с собой максимум винтовку взять может, ну, патроны к ней, гранат парочку, штык. Короче, то, что можно на себе без особого труда тащить, а при необходимости быстро спрятать или в ближайший сугроб выкинуть. А это? Ну, не знаю… скорее, местные после боев с заброшенных позиций натаскали. Селяне – народ дюже хозяйственный, ни за что ничейное добро не бросят. Или пацаны деревенские, эти тоже мимо бесхозного оружия никак не пройдут. А в сарае спрятали, чтобы взрослые уши не оторвали. Но пошуровать вокруг нужно тщательно, вдруг все-таки какие документы отыщутся.
– Кстати, Саш, еще кое-что заметил? – подал голос Паршин. – Ни одного пистолета или револьвера нет.
– Заметил, – кивнул головой Гулькин, хоть в темноте никто из товарищей видеть этого и не мог. – Только это еще ни о чем не говорит. Пистолет – вещь небольшая, сунул в карман или за ремень – и все. Да и время сейчас такое, лучше при себе иметь, коль уж раздобыл где-то. Причем это и местных касается, и тех же дезертиров. Так что держите ушки на макушке, могут и стрельнуть. Серега, давай к двери, за тылами приглядывай, пока мы с Костей ревизию проводить станем.
Ничего особенного осназовцы в груде оружия не нашли – только изгвазданную землей и какими-то бурыми пятнами, подозрительно похожими на кровь, противогазную сумку с сотней винтовочных патронов россыпью как наших, так и немецких. Судя по внешнему виду, их определенно собирали с земли – в сумке было полно комьев глины; некоторые патроны, второпях закинутые внутрь вместе со снегом, смерзлись между собой; порой встречались даже стреляные гильзы, видимо, не замеченные тем, кто собирал боеприпасы. С точки зрения Гулькина, это окончательно развенчивало предположение о дезертирах, одновременно подтверждая другое, касающееся тяготеющих к самовооружению местных жителей. Никаких документов не нашлось и в помине.
– Похоже, прав ты, командир, никакие это не дезертиры… – разочарованно пробормотал Паршин, вертя в руках «ОСП-30» с застрявшей картонной стреляной гильзой от осветительной ракеты, обнаруженный в той же самой противогазной сумке. Картон сначала намок и разбух, а затем намертво вмерз в казенник.
– Угу, – согласился Сашка. – Вот только поди знай, хорошо это или не очень…
– Ты о чем?! – удивился товарищ, отложив ракетницу в сторону.
– Да о том, что с дезертирами-то все понятно было – нашли, обезвредили, скрутили, и дальше пусть трибунал решает, кому вышак, кому штрафная рота. А вот с местными как быть? Они ж наверняка один за другого стоять станут – «ничего не видел, ничего не знаю». А самое смешное знаешь что? Они и вправду могут не знать, кто здесь это добро припрятал.
– Так ведь кто-то в особотдел сообщил? – пожал плечами товарищ. – Наверняка кто-то из своих, деревенских.
– Не факт, Костя, далеко не факт. Как бы не оказалось, что это оружие – и то, ради чего нас сюда послали, – две абсолютно разные вещи.
– Поясни? Почему так считаешь?
– Да просто пытаюсь анализировать и просчитывать варианты, как учили. Ну, оружие, ну, спрятанное. Допустим, кто-то увидел и проинформировал. Найдем мы, так сказать, хозяина. И чего? Скажет, что партизанить собирался, отряд из местных организовать, да только не успел, наши раньше немца отбросили. Ну, а стволы? Так наших же и ждал, чтобы сдать, или армейцам, или сотрудникам НКВД. А на месте боя не оставил, допустим, чтобы пацанва деревенская не добралась – видел, в сидоре половина «тридцать третьих» с прикрученными рукоятками, то есть в боеготовом состоянии. Тут и на самом деле подорваться – раз плюнуть. Вот и спрятал от греха подальше. Отвезем в расположение, арестуют его. Проверят – не сразу, конечно, посидит сначала, пока нужные документы поднимут. Да и отпустят. За отсутствием состава преступления, так сказать.
– И?
– Чего «и»? – разозлился Сашка. – Да не знаю я! Не знаю! Вот только уверен, что товарищ Горюнов нас из-за такой мелочи сюда бы не погнал! Оружия брошенного на местах боев – как грязи. Если по каждому подобному сигналу группу высылать – никаких групп не хватит. Да и про сарай ни слова не было сказано – неужели бы информатор не указал, где именно искать? Значит, не в оружии дело – случайно мы его нашли.
– А в чем тогда? – наморщил лоб Паршин.
– Знал бы – сказал… Только нутром чую – про другое тот «сигнал» был. И не зря товарищ капитан не сообщил, откуда его получил. Ну, в смысле, от кого. Потому – максимум внимания. Кстати, вот еще что…
Донесшийся с «чердака» короткий металлический звук не дал Гулькину договорить. Удар – пауза – два удара. Карпышев подавал заранее оговоренный знак, легонько постукивая ножом по кожуху автоматного ствола. Означало это: «Внимание, гость». Три удара после паузы значили б, что гостей несколько.
Переглянувшись с товарищем, Гулькин зло ухмыльнулся:
– Вот сейчас мы все и узнаем… Костян, по правую сторону входа, Макс – по левую. Я на подстраховке. Что бы ни случилось, не шуметь. Брать живым и целым, – какая-то мысль занозой засела в мозгу, но поймать ее Александр не мог. Что-то он точно упустил, что-то совсем небольшое, но крайне важное. Вот только что… ЧТО?!
И уже заслышав возле самой стены сарая сочный морозный хруст под чьими-то ногами, внезапно понял: снег! Ну конечно, снег! Следы на пороге они за собой замели, насколько сумели. Да и до самого входа двигались исключительно по-пластунски, чтобы не оставлять глубоких отпечатков. Но полностью скрыть следы присутствия четырех человек до следующего снегопада никак не удастся, а небо к ночи совсем расчистилось, ни одной тучки. Да и ветер, как назло, стих. Значит, местный житель, особенно тот, кто бывал здесь вчера-позавчера, наверняка хоть что-то, да заметит… Ой, как хреново!
– Костя, – одними губами прошептал Гулькин, уверенный, что товарищ его услышит. – Если не станет заходить – берите сразу.
Паршин вопросительно дернул подбородком: что, мол, такое?
– Снега сегодня не было. Следы.
Боец коротко кивнул, потянув из ножен клинок. Сашка, состроив страшную гримасу, мотнул головой, для закрепления эффекта еще и кулак показав.
Шаги меж тем приблизились, стихли. Нежданный гость потоптался перед входом, что-то глухо пробормотал. Что-то металлически звякнуло – то ли бензиновая зажигалка, то ли вовсе самодельное кресало – спички-то сейчас жуткий дефицит, где их в деревне сыщешь? Ну, понятно, заметил нечто подозрительное, но лунного света не хватает, чтобы различить детали. Вот и решил подсветить. Пора? А пожалуй, что и пора. Место открытое, свет далеко виден, к чему рисковать?
Сашка махнул рукой: вперед!
В приоткрывшуюся буквально на полметра дверь выскользнули две быстрые тени. Короткая возня, глухой не то вскрик, не то всхлип, звук падения в снег чего-то нетяжелого – Гулькин отчетливо расслышал булькающий звук. Это еще что такое? Он сюда чего, с бутылкой шел?!
Спустя буквально три секунды группа захвата вернулась, увеличившись на одного человека. Снова скрипнула закрываемая щелястая дверь, и чуть запыхавшийся голос Максимова сообщил:
– Командир, куда его? Тяжелый, гад.
– В дальний угол тащите.
Снова раздалось сопение и шорох соломы под ногами.
– Готово. Костя, посвети! Ни хрена ж не видно…
Фонарик снова загорелся синим светом, используемым в разведке из-за малой заметности, и Гулькин разглядел пленного. На охапке перепревшего сена сидел, грозно зыркая из-под косматых бровей, бородатый старик самого что ни на есть деревенского вида. С Сашкиной точки зрения, ничуть не похожий ни на дезертира, ни на сборщика оружия – старый пень, да и только. И чего ему тут ночью-то понадобилось, сидел бы в хате на печи?..
– Не сомневайся, командир, наш клиент, – подал голос Паршин, продемонстрировав керосиновую лампу «летучая мышь». – Сюда он топал, да только следы насторожили, хотел сперва лампу запалить.
«Так вот что снаружи булькало, керосин всего лишь, – понял Сашка, мысленно усмехнувшись. – А я-то на самогон грешил».
– И вот еще, в кармане прятал, – в руке бойца тускло блеснул потертый, но ухоженный «наган». Как на первый взгляд, явно не лежавший ни под землей, ни под снегом. – Правда, патронов в барабане три штуки всего. Не накопал, видать. Или растратить где успел. Хотя ствол порохом не воняет – то ли почистил, то ли вовсе давно не стрелял.
Старик же, услышав негромкий разговор, подслеповато заморгал и, торопливо перекрестившись, выдохнул с явным облегчением:
– Ну, слава те, Господи, свои! А я-то уж грешным делом думал, все, приплыл Фомич, на германцев напоролся, сейчас и порешат, ироды…
И то, каким тоном было произнесено это самое «свои», окончательно уверило Александра, что никакой опасности старик не представляет. Он и на самом деле искренне ОБРАДОВАЛСЯ их появлению, хоть и не мог не понимать, что кое-какие вопросы  к нему имеются. Так что поговорить им определенно есть о чем…

Глава 11

Калининский район, д. Еремеевка. Декабрь 1941 года (продолжение) 

– Свои, дед, свои… – кивнул Гулькин, продолжая с интересом рассматривать нежданного «гостя». Давно потерявший былой цвет драный полушубок, подпоясанный тонким растрескавшимся ремешком, за который заткнуты рукавицы. Заправленные в валенки стеганые штаны с заплатами на коленях. На голове – облысевшая от древности меховая шапка. На правой руке не хватает двух пальцев, левую щеку пересекает уходящий под всклокоченную бороду шрам. Воевал, что ли? Тогда вопрос, где и за кого.
– А вот ты кто таков будешь? Документов-то, поди, при себе нету?
– При себе нету, – покладисто согласился тот, ухмыляясь. – Зато в хате имеются, все чин-чинарем. И на себя, стал быть, предъявлю, и на супружницу. Вот только сначала вы бы свои документики показали? За ними, поди, далеко иттить не потребуется? Места тут глухие, война на дворе. А такие балахоны и германец может носить.
– Документики, говоришь? – хмыкнул Гулькин. – Что ж, дед, правильно мыслишь, время сейчас сложное. Ну, гляди, коль читать умеешь.
Вытащив из внутреннего кармана удостоверение, Александр поднес его в раскрытом виде к глазам старика, подсветил фонариком. Несколько секунд тот, беззвучно шевеля губами, изучал плохо различимые в синем свете строчки, затем удовлетворенно кивнул:
– Вот это совсем другой коленкор! Годится! А зовут меня просто, товарищ командир … – обращение старик отчетливо выделил голосом. – Дозвольте? – Старик, кряхтя, поднялся на ноги.
Мгновенно среагировавший Максимов тут же ухватил его за плечо, собираясь усадить обратно, но Гулькин коротко мотнул головой: не нужно, мол.
Вытянувшись по стойке смирно, дед вскинул изуродованную ладонь к треуху:
– Стало быть, доклада́ю: Степан Фомич Добруш. Что в империалистическую, что в Гражданскую – все рядовой пехотного полка. С первой – солдатского Георгия имею да вот это. – Степан Фомич коснулся шрама на щеке. – Германской шрапнелью задело, чудом глаза не лишился. А на второй пальцы оставил. Комиссован по ранению, к службе более не годен. С тех пор в Еремеевке безвылазно и проживаю. Спрашивайте дале.
– Дети имеются?
– А как же, два сына, оба супротив германца воюют. Вот только где именно – знать не ведаю.
– Оружие твое?
– Оружие? – хмыкнул старик, пожевав губами. – Ну, нехай будет мое. Сам собрал, сам натаскал – значится, мое, так с вашей точки зрения выходит.
Гулькин переглянулся с товарищами и продолжил:
– А зачем собирал-то? С какой целью?
Старик ненадолго задумался, почесав затылок:
– Да как сказать, товарищ командир? Не бросать же, к весне все ржой пойдет, механизмы из строя выйдут, жалко. Пропадет добро. Будто не знаю, сколько в него труда народного вложено? Тут недалече позиции располагались, оттуда и приволок.
– Жалко бросать, значит? – прищурился Сашка. – Смотри, какой жалостливый. А может, ты тут банду организовать собирался? Или фашистам передать? Откуда мне знать, что у тебя, Степан Фомич, на уме? Слова – они только слова и есть. Словам подтверждение надобно. А по факту – наблюдаю целый склад оружия, включая пулемет, гранаты, патронов немерено. Или не знаешь, что за незаконное хранение положено? Так время-то сейчас военное, и законы тоже. За такое могут и высшую меру присудить.
– Могут, конечно, – согласно пожал плечами Добруш, и Александр неожиданно понял, что особого страха перед ними тот не испытывает. А то и вовсе никакого страха не испытывает. – Только зря вы, товарищ командир, меня такими словами обижаете. Деревню нашу война стороной обошла, это так, но ежели бы германцы сюда приперлись, я б уж точно в хате отсиживаться не стал. Мне терять-то уж и нечего, свое отжил. Но с десяток вражин тут бы оставил, точно говорю. Это рука у меня каличная, а глаз верный. У «максимки», правда, затвор отсутствует, это я уж после разглядел, поскольку ночью его тащил, а поначалу шибко обрадовался, знакомая машинка. Ну, дык я и с винтовки стрелять, значится, не разучился, две войны хорошо научили.
– Партизанить, что ль, собрался?
– Может, и партизанить, а может, и дом свой оборонять! – отрезал старик. – До последней капли крови, как у нас принято! А поскольку армия наша доблестная германца погнала, то все оружие сдаю, так сказать, добровольно. Так, товарищ командир, и запишите, где следоват. Глядишь, и сгодится еще. У меня в лесу еще пулемет германский припрятан, не знаю, как называется, длинный такой, и ствол, словно у автомата вашего, весь в дырках. Не успел сюдой перетащить.
– Вы мне, гражданин Добруш, зубы не заговаривайте! – на всякий случай приглушенно рявкнул Сашка, внезапно переходя на «вы». На самом деле он понимал, что старик не врет. – Народный мститель нашелся! Револьвер где взял?
Дед же, хитро усмехнувшись в бороду, сообщил:
– Это кто тут кому зубы заговаривает? Нет, ежели вы сюдой за этими железяками прибыли, тогда конечно. Можете арестовывать. А револьвер мне лично комполка в девятнадцатом годе вручил за отличную стрельбу по белогвардейской сволочи. Так что имею полное право!
– Разберемся. Чужаки в деревне есть?
– Вот, наконец-то вы, товарищ командир, к делу, значится, перейтить изволили! Я ж то ведь сразу смекнул, что другой у вас интерес…
– Какой еще другой? – вскинулся Сашка.
– А такой, про который жинка моя, Матрена Ивановна, вашему начальству сообщила, когда днями в районе была.
– Что?!
– То! – торжествующе сообщил старик, усаживаясь обратно на сено. – Ты извини, командир, ноги больные, не могу долго стоять.
– Слушай, дед… то есть Степан Фомич, ты уж говори понятно, договорились?
– Так я ж так говорю: супружница моя в район ходила за лекарствами. У ей там фельдшерица знакомая имеется, еще с довойны. Вот она и сообщила, куда следоват, про то, что в деревне нашей незнакомцы объявились. Позавчера еще. Я ее сам и отправил да лесом провел, чтобы, значится, никто не заприметил.
– Так, стоп! – окончательно запутался Гулькин. – Ты вообще можешь четко и без лишних подробностей мне объяснить, что тут происходит?! Какие чужаки, где, сколько, вооружены ли – и все такое прочее?!
– Могу, коль перебивать не станешь. Они уж дня четыре как в деревне объявились. Представились красноармейцами: мол, в окружение попали да к своим лесами пробираются. Попросились пару деньков пересидеть, отогреться – оголодали шибко, померзли, не могут более по такому морозу иттить. Пятеро их, значится. Трое вроде как в военной форме, только без петлиц, а двое так и вовсе в гражданском. Из оружия имеют три винтовки системы инженера Мосина да вон такой автомат, какой у вас на плече висит. Только думается мне, и другое оружие при них есть, револьвер, там, али пистолет, просто на виду не держат, прячут. А зачем прятать, ежели свои?
– Разместились где? – прервал многословный рассказ Александр. – По хатам квартируют?
– Никак нет, – по-военному четко ответил Степан Фомич. – В Еремеевке две избы пустыми стоят, старики померли, а молодые еще до войны в район подались, вот одну они и заняли. Сказали, мол, вместе будут, так им, значится, сподручнее. А ежели германцы вдруг появятся, они тама и обороняться станут, чтобы в плен не попасть.
– Обороняться, значит? – многозначительно протянул Гулькин, переглянувшись с бойцами. – Вот даже как? Ну-ну… Это не та ли хата, где окна заколочены? На краю деревни, ближе к лесу?
– Она и есть. Печь там справная, дрова еще от прежних хозяев остались. Дом, конечно, выстужен за столько-то годков, но внутри всяко теплее, чем в лесу. Бабы у нас на Руси жалостливые, кой-какого провианта им собрали, хоть мы и сами не жируем, впроголодь живем. Вот и сидят безвылазно… отогреваются, все никак отогреться не могут, – последнюю фразу старик не сказал – выплюнул с короткой злой гримасой.
– А ведь ты, Степан Фомич, им, похоже, не веришь? – тут же отреагировал Александр.
– Не верю! – отрезал тот, насупившись. – Потому жинку в район и послал.
– Поясни? Чему именно не веришь-то?
– А тому не верю, что из окружения они идут! И тому, что красноармейцы, – тоже веры моей нету! Поскольку к военной форме непривычные, носить правильно не умеют. С чужого плеча на них одежа, верно говорю! У меня глаз-то наметан, почитай, две войны за плечами. Ряженые они, как есть ряженые. – Поразмыслив пару секунд, старик задумчиво добавил: – Двое – точно ряженые, а вот насчет третьего – тут я не совсем уверенный, зря говорить не стану. Форма вроде как получше сидит, но все одно, неправильно как-то. Не наш он человек. Лицо нехорошее. Тоже ряженый. Только как-то по-другому…
– Ну, так, может, пока лесами шли, исхудали – вот форма и болтается? Сейчас не лето, подножным кормом не пропитаешься, – с прищуром глядя на старика, переспросил Сашка. Ох, не прост ты, Степан Фомич, ох не прост! Форма ему не понравилась, ишь ты… Но вообще, стоит признать, что с «языком» им здорово свезло…
– А петлиц тогда почему нету? Може, срезали? А к чему резать, ежели к своим идешь? – вопросом на вопрос ответил тот. – И документов при них не имелось, сказали – командиру сдали, а того в бою убило. И ушанки не по размеру. Иль тоже скажешь, командир, что голова схудла?
– Голова – это да, – задумчиво хмыкнул Гулькин. – Хорошо, допустим. Чего еще заметил?
– Все, пожалуй… – поразмыслив несколько секунд, ответил Добруш. – Они ж с избы почти что и не выходят, только до поленницы, в нужник да к колодцу. Когда дрова кололи, верхнюю одежу скинули, вот тогда я на форму внимание-то и обратил. И ремни разные, у кого солдатский, а у кого офицерский.
– Ты и ремни с пряжками углядел? Однако… Экий ты глазастый, Степан Фомич. А про тех, кто в гражданском, что интересного скажешь?
– На зрение покудова не жалуюсь, благодарствую. А вот про этих ничего не скажу, что под тулупами – не видал, врать не стану. Заметил только, что один с них раненный шибко, хромает сильно и левой рукой почти не двигает. Слабый совсем, без помощи товарищей передвигаться, почитай, и не может. Потому при нем и оружия нету. Они его и до деревни-то, считай, волоком дотащили. А в избу и вовсе на руках внесли. Може, и помер уже, кто ж про то знает?
– Понятно, – кивнул Сашка, продолжая размышлять над рассказом старика. – Ладно, Степан Фомич, в целом ситуация мне ясна. Кроме одного, пожалуй: а в сарай-то ты ночью зачем поперся?
Старик угрюмо засопел:
– А затем… Ивановна моя – баба дюже строгая. Почитай, тридцать годочков вместе прожили, а все ее того… ну, опасаюсь. Ни в какую не разрешала, чтобы я все это железо в избе хранил. Мол, как наши вернутся да по хатам с проверкой пойдут – так и все, сарестуют в момент. А в сарае вроде как ничейное, поди докажи, чье. Ну, а как она вашим про этих гадов ряженых сигнал передала, я, значится, и решил хоть одну винтовку прихватить. Думал, случись чего, подмогну, благо боеприпаса полно. А то в «нагане», сами видали, всего три патрона и осталось. Лучше бы, конечно, автомат взял, только поломанный он, да и не умею я с им обращаться…
– Ну, вот что, ты тут посиди пока тихонько, а я с товарищами посоветуюсь. Добро?
– Можно, конечно, и посидеть, – покладисто согласился тот. – Только я бы, товарищ командир, лучше оружию взял да в дом тихохонько вернулся. Ежели надолго задержусь, старуха волноваться станет.
– Надолго не задержишься, – отрезал Гулькин. – Сиди, сказал. Подождет твоя Матрена Ивановна пару минут. И про винтовку думать забудь, без тебя справимся.
– Слушаюсь, – грустно вздохнул тот. – Только выключили б вы этот ваш синий фонарь, больно для глаз неприятно. Мертвецкий какой-то свет, ей-ей…

* * *

Уединившись с бойцами в дальнем углу сарая, Александр вопросительно взглянул на Максимова с Паршиным:
– Слышали то же, что и я. Потому вопрос: у кого какие мысли? Только не орите, незачем нашему деду все подробности знать. Тихонечко.
– А чего говорить? – усмехнулся Костя. – Что не врет – то факт, такое не выдумаешь, да и зачем? Вот только…
– Что? – мгновенно насторожился Гулькин.
– Да была в моем поселке одна бабка, жуть как хотела вражеского шпиёна-диверсанта изловить. Даже тетрадку специальную завела, куда все свои наблюдения чуть ли не по часам записывала. Ну и того, «сигнализировала» когда нужно и когда не нужно. В итоге закончилось все тем, что ее саму куда следует отвезли для профилактической, так сказать, беседы. А уж там популярно пояснили, что пролетарская бдительность – это правильно и нужно, но сотрудников органов от важных дел отвлекать – плохо и наказуемо. Прониклась, понятно, присмирела.
– Это ты к чему, Кость?
– Да как бы и наш дед таким не оказался, вот к чему! Странноватый он какой-то, как по мне. Форма ему не понравилась, вишь ты! А про народное ополчение он слыхал? Про истребительные и коммунистические батальоны под Москвой? Куча наспех обученных людей, которых и обмундировать-то порой толком не успевали – что нашли на складах, то и выдали. Второго, а то и третьего срока носки – какие там петлицы и знаки различия? Где уж им научиться форму-то правильно носить, если практически все – белобилетники или бронь имеющие, в армии ни дня не служившие? Да и в гражданке там много людей могло быть, если вовсе не большинство.
– Тише, не шуми, понял я тебя. Сам о подобном думал. Поскольку не срастается что-то в дедовом рассказе – и все тут. Уж больно странно эти «гости» себя ведут, долго на одном месте сидят. Непонятно… Если они враги, неважно кто, хоть дезертиры, хоть полицаи или пленные, что фрицам добровольно служить согласились, неужели не знают, что немцев из района погнали? Глупости, местные-то в курсе. А если свои? Опять же непонятно, почему не пытаются поскорее до властей добраться – должны же понимать, что подобная задержка в конечном итоге не в их пользу окажется. Собственно, именно это меня больше всего и смущает. Нетипичное какое-то поведение, что для первых, что для вторых… Потому предлагаю поступить так – старика отпускаем до хаты, а сами часика через два аккуратненько проверяем «гостей». Тем более товарищ «Старший» разрешил действовать по обстоятельствам. Согласны? Вот и хорошо, а подробности позже обсудим.
Первым делом Гулькин спровадил Степана Фомича, категорически запретив ему до утра из хаты даже нос казать. Старик спорить не стал, хоть и угрюмо насупился, когда Санька ему не только винтовку взять не разрешил, но еще и «наган» отказался вернуть. Пришлось напомнить, что Добруш пока тоже под подозрением по факту хранения оружия, и ситуацию лучше не усугублять, поскольку они при исполнении, а значит, возможны разные «варианты». Мол, за ценную информацию и за то, что сигнал, куда следует, вовремя подал, – однозначно благодарность, но и с арсеналом твоим еще будем разбираться. Короче говоря, и похвалил, и припугнул в одной фразе. А уж дальше пусть сам думает, коль голову на плечах имеет…
Убедившись, что наблюдательный старикан вернулся в избу, свет в оконцах которой почти сразу погас, Александр отослал наверх Паршина, сменив порядком продрогшего Виктора, которому коротко пересказал рассказ Степана Фомича. Карпышев с его подозрениями полностью согласился:
– Все ты верно, командир, истолковал. Потому брать их нужно тихонечко, вдруг и на самом деле наши окажутся. Все идем?
– Понятное дело, все. Макс с автоматом пускай со стороны леса посидит, на всякий случай. Серега, слышишь? Если что – бить по ногам, не насмерть. Разберешься, короче, не маленький. Вы с Костяном окна держите, они хоть и заколочены, но мало ли? Ну а я, соответственно, в дверь зайду, как порядочный человек. Даже постучу сперва, представлюсь. Как думаешь, нормально?
– А чего, вроде нормально, – с серьезным видом кивнул осназовец. – Ежели сразу стрелять не начнут, возможно, миром все порешим. Ну, а начнут? Значит, действуем по обстоятельствам… лучше сразу гранатами.
– Вот и я так думаю, Вить. Но пленные нам нужны обязательно, это приказ. Ладно, сейчас час отдыха, перекусить, оружие проверить, снаряжение подогнать, оправиться, кому нужно.

* * *

Убедившись, что бойцы заняли позиции и покинуть избу незамеченным никому не удастся, Гулькин еще раз прокрутил в уме примерный расклад операции. Собственно, вариантов всего два: или те, кто засел внутри, идут на контакт и переговоры, или… не идут. Третьего, как говорится, не дано – да и не нужно, если подумать.
Все, пора! Пригнувшись, бегом преодолел двор, хоть разумом прекрасно и понимал, что вряд ли кто наблюдает из окон. Остановившись возле просевшего крыльца, осторожно поднялся по укрытым снегом ступеням. Первая, вторая, третья. Осмотрел дверь, не рискуя зажигать фонарик – глаза уже привыкли к темноте, и лунного света вполне хватало. Открывается, как и в большинстве деревенских домов, вовнутрь, на случай, если крыльцо заметет снегом. Петли прилично проржавели, но само полотно еще вполне прочное, изготовленное из толстых досок с поперечинами. Пониже массивной дверной ручки – добротная кованая накладка, накидываемая на полукруглое ухо на косяке, если избу запирали снаружи. Что это ему дает? Да ничего, собственно. Просто намертво вбитая привычка фиксировать малейшие детали, которые в будущем могут оказаться полезными. Или не могут – тут как повезет. Пора? Пожалуй…
Отступив чуть в сторону, под защиту косяка – если начнут стрелять через дверь, его точно не зацепят, – поднял руку и постучал. Не громко, а именно что аккуратно . Всего три удара – большего и не нужно, услышат. Услышали: не прошло и минуты, как по ту сторону послышались осторожные шаги. Человек пытался подойти бесшумно, да рассохшийся пол подвел, предательски скрипя под ногами при каждом шаге. Похоже, один, второго определенно не слышно. Еще несколько секунд напряженной тишины – и вполне ожидаемое сдавленное «кто?». Неплохо, сразу стрелять не стал. И стекла не посыпались, как случилось бы, если незнакомцы ЖДАЛИ незваных гостей и собирались отстреливаться до последнего. Собственно, для этого еще и доски выломать нужно, которыми окна забиты.
– Свои! – буркнул Сашка в дверь, тут же отстранившись обратно. Вытащил из кармана фонарик и зажал в ладони, положив палец на кнопку включения.
– Какие такие свои? Свои спят давно и другим отдыхать не мешают. – Пауза, похоже, просто не знает, что еще сказать. – Чего надо-то? Утром вставать затемно…
«Переиграл, – мысленно хмыкнул Гулькин. – Вставать ему затемно! Ты б еще корову приплел, которая недоена. С другой стороны, понятно: не ожидал, потому и несет первое, что в голову пришло. Имей он время с мыслями собраться, понял бы, что местному такой ответ никак не подойдет, а чужак просто так в середине ночи в дверь не постучит».
– Так дверь открой, вот и узнаешь, какие такие свои.
– Не открою. Уходи, кто б ты ни был. А то стрельну!
– Зачем стрелять? Свой я, советский. Помощь мне нужна. Из окружения выхожу, замерз совсем. Еле добрел. А твоя хата возле самого леса. А стрельнуть я и сам могу, автомат имеется. Патронов, правда, негусто, но тебе хватит.
За дверью воцарилась вполне ожидаемая тишина. Ну, еще бы, Сашка ж не зря свой монолог заранее продумал. Ладно, надавим чуток:
– Ну так чего решил, селянин, впустишь? А то я ведь не один такой, трое нас, и все при оружии. Не дезертиры какие, чай, – и выдал еще одну «домашнюю заготовку»: – Немцев-то уж который день как погнали, так что советская власть в районе. Впускай или стреляю! Не имеешь права красноармейцу в помощи отказывать! Ну?
– Погоди, сейчас открою. Только оружие убери, гляди не пальни сдуру!
Александр напрягся, готовясь к любым неожиданностям, которых, впрочем, не последовало. Дверь со скрипом приоткрылась, и в проеме возник мужик в накинутом на плечи тулупе. В руке он держал плошку с прилепленным к донышку свечным огарком; дрожащий огонек едва освещал покрытое многодневной щетиной немолодое лицо. Несколько показавшихся бесконечно долгими секунд он разглядывал одетого в маскхалат Гулькина, затем удивленно охнул, рефлекторно отпрянув назад:
– Ох ты ж…
– Не дури, дядя, сказал же – свои, – ослепив незнакомца светом внезапно включенного фонаря, Александр одним движением ввинтился в узкую щель. Отпихнув мужика в угол сеней, пахнущих печным дымом и застарелой прелью, отпрянул в противоположную сторону, так, чтобы одновременно контролировать и его, и ведущую в хату дверь, которую тот автоматически прикрыл, выходя из натопленной комнаты в холодные сенцы. Вскинул автомат. –  Военная контрразведка, при оказании сопротивления – стреляю на поражение. Руки на виду держи, ну?
Убедившись, что ошарашенный неожиданным напором человек, моргая ослепленными глазами, выполнил распоряжение, громко добавил, теперь обращаясь к тем, кто находился внутри:
– Никому не двигаться, дом окружен! Оставаться на местах, оружие в руки не брать! Всем слышно? Один выстрел – и бросаю гранату!
В помещении что-то упало, металлически грюкнув об пол. Винтовку, что ли, кто уронил? Несколько секунд напряженной тишины, и срывающийся голос прокричал, в следующий миг потонув в судорожном кашле:
– Товарищи! Не стреляйте, пожалуйста! Свои мы, свои, советские! Только не стреляйте, очень прошу! Мы не сопротивляемся!
– Оружие, у кого имеется, на пол, отбросить от себя! – рявкнул Сашка, решив, что больше можно не сдерживаться. Заодно и мужики на улице услышат, наружную дверь-то он не закрывал. – Самим тоже на пол, встать на колени, руки за голову! Ты – тоже в комнату, – ухватив «пленного» за плечо, осназовец пихнул его вперед. – Делай, что сказано! Ну!
Полуобернувшись в сторону курящегося паром входа, – в избе оказалось прилично натоплено, – коротко скомандовал:
– Костя, на месте! Окна держи! Витька, заходи, можно. – И добавил себе под нос, ощущая, как спадает чудовищное напряжение нескольких крайних секунд: – Вот сейчас и поглядим, кто тут свои, а кто не совсем…

Глава 12

Там же и тогда же 

Углы комнаты, одной их двух в избе, терялись в темноте. Никакого освещения, кроме двух оплывших свечей, у временных «квартирантов» не имелось, и Гулькин мельком пожалел, что не догадался одолжить у Степана Фомича керосинку. Может, послать за лампой кого-то из ребят? Хотя глупость, конечно, – только не хватало ночью по деревне шастать, лишнее внимание привлекать. Собаки у местных точно есть – пока сидел с Витькой на чердаке, слышал ленивый брех. А к собакам человек их профессии относится двояко: порой они лучшие друзья и верные товарищи, а порой – наизлейшие враги. Если уж всполошатся, всю деревню разбудят. Ладно, как-нибудь фонариками обойдутся, до утра не так уж и далеко.
Пленные – никакого иного определения для «незнакомцев» Сашка так и не придумал, предпочтя пока называть их именно так, – сидели возле стола, сложив руки перед собой. Все четверо. Поскольку пятый сидеть не мог по определению: старик не ошибся, он и на самом деле оказался ранен. Два пулевых, одно в бедро, другое в предплечье. За прошедшие дни раны загноились, и сейчас человек метался на кровати в горячечном бреду, укрытый стеганым солдатским ватником и армейским полушубком.
Насколько понял Александр из первых сбивчивых объяснений, именно он и являлся в отряде старшим, перед формированием батальона ополчения занимая должность третьего секретаря горкома партии. В рабочем батальоне, соответственно, стал комиссаром – военное руководство добровольческими подразделениями осуществляли кадровые командиры РККА. Собственно, именно поэтому они и задержались в деревне: идти и дальше с тяжелораненым на руках было попросту невозможно. Ему еще достало сил довести их до этой деревеньки, но в тепле его окончательно развезло, и раненый впал в беспамятство. Поскольку продолжать путь без комиссара никто не решался, остались здесь. Состояние раненого по понятным причинам не улучшалось, и они как раз решали, как поступить дальше, но вмешался случай в лице неожиданно появившихся осназовцев…
Ага, именно так: объявившиеся в деревне «чужаки» назвались ополченцами, выходящими из немецкого окружения к линии фронта. По крайней мере, так они сообщили. А вот в том, правда ли это, осназовцам и предстояло разобраться. Может, да, а возможно – и нет. Немцы ведь тоже не лыком шиты. Вдруг это одна из абверовских разведгрупп, как раз и маскирующаяся под окруженцев? Мешковатая потрепанная форма без знаков различия, и на самом деле висящая на них, словно на вешалке; практически непроверяемая без запроса в архив «легенда»; полное отсутствие документов… подозрительно? Очень даже подозрительно.
Ну, а раненый? А что раненый? Пойди узнай, кто его на самом-то деле подстрелил! Вдруг сами фрицы и пальнули, ради, так сказать, пущей достоверности. Только не учли, что не успеет быстро до госпиталя добраться, вот заражение и началось… Короче говоря, нужно разбираться. Поскольку до рассвета, когда предстоит выйти на связь, время еще есть. А уж там – пусть командование решает, как дальше поступить. Машина по такому снегу сюда всяко не пройдет, значит, единственный выход – разжиться у местных санями, чтобы раненого довезти. Наверняка ж хоть одна лошадка в деревне отыщется – санный след-то он вчера точно видел. Понятно, что особого энтузиазма подобное у селян не вызовет, но дадут, куда денутся…
Александр мотнул головой, отгоняя посторонние мысли. Повезло, что комнат в избе две, поскольку подследственных («о, вот так их и будем называть, все лучше, чем пленные!» – мелькнула мысль) нужно разделить и допрашивать по одному. С кого начать? Гулькин снова оглядел сидящих перед ним людей, прокручивая в уме наиболее заметные приметы и собственные наблюдения.
Первый. Высокий и худой, словно жердь. Возраст, как навскидку, лет двадцать пять, может, чуть меньше или больше. Одет в красноармейскую гимнастерку и галифе не первого срока носки, знаков различия нет. На узком хрящеватом носу – самого штатского вида круглые очочки в железной оправе, одно стекло треснуто. Линзы совсем тонкие, значит, зрение не столь уж плохое, вероятно, может обходиться и без них. Взгляд испуганный – и одновременно безмерно усталый. Недельная, а то и больше, щетина на впалых щеках, свалявшиеся, давно не мытые волосы на голове. Сложенные на столешнице ладони нервно подрагивают. Чистый студент на экзамене. Отлично, пусть «студентом» и будет. Назвался Михаилом Карповичем (назвался – поскольку документов-то нет, значит, и особой веры словам быть пока не может). С ударением на «о», поскольку фамилия, а не отчество. Белорус, что ли? Или еврей?
Второй. Иван Родимов. Примерно его возраста, но пониже ростом и более коренастый, «крепкий в кости», как в народе говорится. Когда-то был коротко острижен, но волосы уже успели отрасти, как и русая щетина. Форма практически один в один со «студентом» – застиранная, а кое-где и залатанная. Гимнастерка слегка маловата, обтягивает, несмотря на заметную худобу. Глубоко посаженные глаза широко расставлены, взгляд прямой, спокойный, без особого страха. Сомнение, усталость, даже опустошенность – да, но страха нет. Широкие ладони с короткими, крепкими пальцами лежат спокойно, одна на другой. Руки явно рабочие, не чета «студенческим». Не боишься нас, значит? Интересно, разберемся. Как назовем? Да пусть так и будет – «смелый».
Третий. Тимофей Залесский. Этот постарше, за тридцать, скорее даже ближе к сорока. Такое же, что и у товарищей «х/б» «б/у» под расстегнутой ватной фуфайкой, разве что чуток поновее, но на воротнике гимнастерки – защитного цвета полевые петлицы со следами от снятых знаков различия. Так что минус тебе, Степан Фомич, проглядел! Форма на нем, кстати, сидит – опять же со скидкой на худобу – более-менее, вероятно, в прошлом успел поносить. В армии служил? Возможно. Стригся-брился, похоже, тогда же, когда и остальные, тут все соответствует. И все же что-то в нем Сашке не нравилось. Вот только что именно, он понять пока не мог. Взгляд… точно, вот именно что взгляд! Нет, глаз не отводит, смотрит честно, в упор… просто… Просто взгляд у него какой-то делано равнодушный , что ли? Усталость, как и у всех остальных, присутствует, как без этого после стольких дней в холоде и голоде. Но ни испуга, ни сомнения, ни даже простой неуверенности в своей судьбе. То ли и на самом деле все равно, то ли старательно делает вид . НЕПРАВИЛЬНЫЙ, короче говоря, взгляд. Ярлыки пока навешивать рано, но зарубочку в памяти сделаем. Назовем «странным».
Ну, и четвертый, тот самый, что ему дверь открывал. Александр Лапченко. Тезка, значит. Далеко за сорок, старше его только мечущийся в бреду раненый комиссар. Среднего роста, коренастый, волосы темные, обильно тронутые сединой. Лицо самое обычное – такими на плакатах рисуют передовиков производства, всяких там перевыполнивших пятилетний план бригадиров или почетных мелиораторов. Простое рабочее лицо. Одет во все гражданское – заправленные в валенки темные штаны, потерявший былой вид вытянутый свитер, в нескольких местах прожженный. Из горловины выглядывает ворот косоворотки, некогда светлой, но сейчас бурой от грязи и въевшегося пота. Руки? Да тоже самые что ни на есть обыкновенные. Разве что выцветшая татуировка «Саня» между большим и указательным пальцами. Наколка явно непрофессиональная, из числа тех, которыми пацаны балуются. Было время, сам подобную набить хотел, хорошо, ума хватило этого не делать – представил реакцию матери и отца и вовремя передумал. Взгляд усталый и тревожный; веко левого глаза едва заметно подергивается: возможно, последствия недавней контузии, нужно будет спросить. Пусть будет «рабочий».
Так, и с кого начать? Может, с этого, который с «неправильным» взглядом? Нет, рано, пусть пока посидит, расслабится. Или наоборот, накрутит себя еще больше. Но и затягивать не нужно, чтобы не подумал, что вызвал какие-то подозрения и его напоследок оставляют. Вторым или третьим пойдет. А начнем, пожалуй, со «студента». Поскольку, чует сердце, долго с ним разговаривать не придется – сам все выложит, разреши только рот раскрыть…
– Итак, граждане, мои документы все видели, потому, кто мы такие, вам известно. А теперь давайте, так сказать, выяснять, кто ВЫ такие. – Гулькин взглянул на Паршина. – Костя, бери этих троих – и в дальнюю комнату, дверь поплотнее затвори. Сам с ними останься, Макс у дверей с этой стороны. Витя, ты со мной, поможешь. – Карпышева Сашка специально оставил при себе, прикинув, что его детдомовский опыт и какое-никакое знание местных реалий может оказаться полезным.
– Встаем, граждане, встаем, не теряем времени…
Выложив перед собой блокнот и приготовив карандаш, Гулькин пододвинул поближе свечу. Вторую установил так, чтобы хоть как-то видеть лицо сидящего напротив человека. Света, конечно, маловато, но ничего, справится.
– Ну, что ж, гражданин Карпович, рассказывайте. Кратко, без лишних подробностей. Кто таков, откуда, где оружие взял, что делал, отчего документов не имеется? Повторяю, кратко. Если понадобится, сами уточним. Врать и юлить не советую, говорите честно, сами понимаете, доберемся до своих, пойдете на фильтр, там все еще раз проверят. Понятно?
– Понятно, товарищ лейтенант… то есть простите, товарищ сержант государственной…
– Просто отвечайте на вопросы. Кто, откуда, где – и так далее. Коротко и по существу.
– Виноват… – с готовностью закивал тот. – Карпович Михаил Иосифович, аспирант. Младший научный сотрудник горного института. Комсомолец. В октябре записался в народное ополчение, второе формирование, в добровольческий рабочий батальон имени товарища…
Выслушав сбивчивый рассказ, Александр кивнул, перевернув исписанный убористым почерком лист:
– Допустим. Проверим. А теперь расскажите про ваших товарищей. Если имеются какие-то подозрения, наблюдения – и все такое прочее, говорите прямо. Готовы?
– Д… да!
– Слушаю…

* * *

– Ну, как он тебе? – Сашка поморгал, с силой зажмуривая веки. Может, и хрен бы с ними, с теми собаками? Одолжили б у деда керосинку, и не пришлось глаза напрягать? А ведь это он только с одним поговорил, впереди еще трое. Причем вполне может оказаться, что другие покрепче этого будут.
– Не врет, – безапелляционно мотнул головой товарищ. – Однозначно. Я за ним весь разговор наблюдал, так что твердо уверен. Он хоть и научный аспирант, но простой, как топор. А вот остальные? Поглядим.
Понизив голос практически до едва слышного шепота, Виктор продолжил:
– Ты, кстати, насчет этого, Залесский который, чего думаешь? Подозрительно мне, что он единственный к ним по дороге прибился. Как бы засланным не оказался, а?
– Не понравился он мне, – кивнул Гулькин. – Взгляд неправильный.
– Взгляд? – удивился Карпышев. – Ну, я про взгляд ничего не скажу, командир, не обратил внимания. Меня другое смутило.
– Что?
– Первое – у тех двоих гимнастерки вовсе без петлиц, а у него имеются, причем полевые. Да и форма не такая заношенная плюс сидит нормально. Знаки различия сорваны, ткань ворсится. Вот на это, Саш, я внимание и обратил. Со слов этого очкастого – он кадровый, из плена бежал, а вот мне что-то не сильно верится. Ты его обувку видел? В валенках он, а валенки только после наступления морозов выдавали. С середины ноября примерно. Это когда ж он в плен попал?
– Ну, у других-то тоже валенки есть, хоть и не у всех, – пожал плечами Гулькин.
– Есть, тут я не спорю. У раненого да у того, в гражданке который. Аспирант в армейских ботинках с теплыми портянками, товарищ его – в сапогах. Помнишь, что очкарик говорил? Они из второго формировании ополчения, то есть октябрь. Просто не успели большинству теплую обувь выдать, в ноябре уже в бой бросили. Потому у тех, что без формы, и обычные гражданские валенки – видно, с собой принесли. А у этого, – как там его, Залесский? – валенки армейского образца, как и у нас с тобой. Довольно новые, кстати. И руки еще…
– А с руками-то чего не так? – хмыкнул Александр, обдумывая слова товарища. Похоже, Витька прав, с обувью тоже странностей полно. – Грязные, как и у всех.
Заглянувший в комнату Паршин прервал негромкий разговор:
– Командир, так мне чего? Заводить следующего?
– Погоди, – отмахнулся Александр. – Пару минут пускай посидят. Следи там.
– Понял, – дверь, скрипнув давно не смазанными петлями, закрылась.
– Так чем тебе его руки-то не понравились?
– Ногти, – коротко пояснил товарищ. – Грязные – это да. Вот только у остальных ногти обломанные, знаешь, как бывает, когда обстричь нечем? А у этого вроде как подстриженные, хоть и давно. Про плен напоминать? Или сам догадаешься?
– Ну, ты даешь! – ахнул Сашка. – Глаз-алмаз! При таком свете эдакие подробности углядел!
– Так я ж детдомовский, одно время беспризорничал даже, хоть и не долго, такие вещи враз замечаю, – Витька невесело пожал плечами. – Помнишь, я фонарик зажигал, когда оружие ихнее собирал? И по столу лучом махнул, вроде как случайно? Вот тогда и заметил… Да, кстати, насчет оружия: у раненого «наган» имелся, так? А у этого – «токарев», как и у нас?
– И чего?
– Да вот не знаю… Но пистолет его мне показался тоже каким-то слишком ухоженным, что ли? Ну, хрен с ним, допустим, и на самом деле из плена бежал. А оружие где взял? На месте боя подобрал? Из кобуры убитого командира забрал?
– Вполне может быть…
Карпышев скривился:
– Саня, ты дедов арсенал в сараюшке видал? Вот эти стволы – точно на позициях найдены. И под дождем полежали, и под снегом, и под землей. А у него «тэтэшник» – как новенький, даже маслом воняет! А порохом, кстати, – нет. Значит, не стреляли из него в ближайшее время. И ржавчины на корпусе ни капелюшечки, я специально поглядел, пока ты допрос вел. Автомат опять же именно у него. Тоже вполне нормально выглядит. Где взял? Неизвестно. Ну? И какой вывод?
– Думаешь, враг? Шпион фашистский?
– Не знаю, Сань… тут проверять нужно. Но я свои наблюдения озвучил, так что имей в виду. Коль он и на самом деле с двойным донышком, ко всему готовым нужно быть. Если хочешь знать мое мнение – на простого предателя или там полицая из местного отребья он ни разу не похож. И типаж не тот, и поведение. Зато на диверсанта – возможно. А мы ведь их только поверхностно обыскали, опытный и подготовленный человек всегда найдет, где нож или лезвие припрятать. Да хоть бритву опасную.
– Если начнем обыскивать заново… – задумчиво протянул Гулькин, нахмурившись.
– Ни в коем случае! – замотал головой товарищ. – Спугнем или насторожим. А то и вынудим оказать сопротивление – может, он как раз и хочет на пулю нарваться? Аккуратно нужно.
– Добро. Давай так решим: поскольку инициатива у нас наказуема, на тебе и контроль. Стань, как сочтешь нужным, действуй по собственному усмотрению. Но когда до него очередь дойдет, ежели что – только живым! Иначе вовек не отпишемся, как такого ценного кадра на тот свет упустили! Да и обидно будет на первом же задании опростоволоситься, голым задом в лужу сесть…
– Да уж понимаю… – пробурчал Карпышев, незаметно потрогав рукоятку «нагана», заткнутого за ремень на спине. Повернулся к Максимову, внимательно прислушивающемуся к разговору – осназовец почти ничего не слышал, но пост у дверей покинуть не решался: – Серега, свистни Паршину, чтобы следующего заводил…

Иван Родимов, он же «смелый», рассказ Карповича полностью подтвердил даже в мелочах. Бывший рабочий московского металлургического завода «Серп и молот», коммунист с последнего предвоенного года, записался в ополчение в октябре. Спустя месяц батальон отправили на фронт. Воевал вместе с Михаилом в одном взводе, хорошо его знал, хоть особо и не дружил, так что никаких расхождений в показаниях не было. Как именно Семен Викторович – так звали раненого комиссара – получил ранения, точно не видел, бой был, не до того, но вытаскивать его из-под огня помогал. Александр Лапченко? Знает, он из второй роты, пересекались еще до отправки на фронт, а после, соответственно, на позициях. Да, точно видел и запомнил. Документы? Ротный собрал, зачем – не могу знать. Так точно, погиб во время артналета. Прямое попадание. Нет, сам не видел, но товарищи рассказали, что фугасный снаряд прямо в его блиндаж угодил. Как познакомились с гражданином Залесским? Повстречались три… виноват, четыре дня тому, в лесу. Представился кадровым красноармейцем. Номер части? Возможно, и называл, не помню. Попал в фашистский плен, через неделю бежал из фильтрационного лагеря вместе с несколькими бойцами. Товарищи погибли во время прорыва, вырваться удалось только одному ему. Куда идти, точно не знал, шел в направлении линии фронта. Где оружие взял? Не знаю, про оружие он ничего не рассказывал… то есть простите, виноват, запамятовал – в разговоре упоминал, что нашел на месте боя, – в этом месте Сашка быстро переглянулся с Карпышевым, растянувшим губы в понимающей ухмылке: мол, а я что говорил? Что о нем думаю? Вроде нормальный человек, помогал перебинтовывать товарища комиссара, тащил его наравне со всеми, по дороге даже костылик выстругал, чтобы тому идти проще было. А еще у него две банки консервов и сухари были, тоже на брошенной позиции нашел. Без этого, глядишь, и не дошли б до деревни, поскольку своего провианта к тому времени уж несколько суток как не имелось, еле брели. Нож? Нет, ножа у него не припоминаю, консервы штыком от «СВТ» открывали, у Сашки Лапченко нашелся. Рассказать про товарища Лапченко? Хорошо…
Отправив «смелого» в соседнюю комнату, Гулькин вопросительно взглянул на Виктора:
– Что ж, братишка, чует сердце, оба мы с тобой правыми оказались, мутный этот Залесский, что то болото. Из плена, значит, с товарищами бежал, да только все они как один погибли, только он и уцелел. Пока лесами шел, и оружие нашел, и жратву – во повезло? Валенки не так чтобы новые, но никак не похоже, что шибко долго носились. Потом ополченцев встретил – последнее, скорее всего, случайность, но тоже крайне удачно совпало. Верно излагаю?
– Однозначно, – хмыкнул товарищ. – Только лицо у тебя, Саш, что-то не шибко довольное, а вовсе даже наоборот, озадаченное. Угадал?
– Есть такое дело.
– Поясни?
– Да, понимаешь… допустим, он и на самом деле вражеский диверсант, имеющий целью выйти к нашим под видом окруженца, втереться в доверие – и все такое прочее. А что документов не имеется – ну, так мало ли? Время сейчас такое, всякое случается, не он один такой. Но уж больно легенда зыбкая, сам же видишь, все белыми нитками шито. Гнилыми причем. Потянешь за кончик, дернешь посильнее – все и порвется-посыплется. Как считаешь?
– Тоже согласен. Но есть пара нюансов. Во-первых, ну никак он не мог предположить, что в этой деревне, которую и немцы-то стороной обходили, наткнется на контрразведчиков. Никак! Их ведь сюда раненый комиссар вывел. Который, как я понял, единственный, кто может поручиться за остальных, поскольку документов ни у кого нет, а он их, так сказать, лично знает. Для нашего диверса – опять же удача, причем весьма и весьма существенная. Теперь второе. До наших отсюда не столь уж близко, и по дороге всякое может произойти. Вдруг да удалось бы вражине все так провернуть, чтобы в итоге из лесу только он да комиссар вышли. Согласен, тоже вилами по воде писано, но возможно ведь? Возможно. Правда, тут ему облом случился, Пряженцев этот шибко плох, без транспорта живым вряд ли доставишь. Пришлось сидеть в деревне и ждать, чем все закончится. Но ведь и транспорт можно добыть, а? Те же сани, как мы и планировали. А остальные? Остальных в расход, разумеется. У него автомат и пистолет, у других только винтовки с несколькими патронами на ствол, а кругом лес и сугробы по колено. Снегом трупы закидал – до весны искать можно. Да и кто бы их искать стал, с какой стати? Комиссар вторые сутки без памяти, ничего ни подтвердить, ни опровергнуть не сможет, а этот в конечном итоге его спасителем окажется… Ну, логично изложил?
Гулькин задумчиво побарабанил костяшками пальцев по столешнице:
– Логично, Витя. Все?
– Почти. И последнее, это уж третье. Помнишь, что нам на крайнем инструктаже товарищ «Первый» говорил? Перед самым выпуском? Что сейчас, после того как фрица из-под столицы погнали, абвер будет массово забрасывать в ближний тыл и прифронтовую полосу разведгруппы? В том числе наспех сформированные и не прошедшие полный курс подготовки? Из всяких предателей, перебежчиков, недовольного советской властью элемента? Вот я и подумал – может, и этот Залесский из таких?
– Так то группы, а он – один, – засомневался Александр.
– Саша, тут вариантов можно море разливанное набросать. Не там фронт перешли, наткнулись на наших, остальных перебили, а этот живым ушел. Забрасывали по отдельности, но в точку встречи никто не вышел. Или он и вовсе одиночка, с каким-то особым заданием – мало ли? Связной, к примеру – чем не вариант? И вообще, Саш, к чему на кофейной гуще гадать, вот сейчас и спросим. Так чего, зовем?
– Зовем, конечно, – внутренне собравшись, кивнул Гулькин. – Витя, помнишь?
– Не переживай, командир, даже не рыпнется, гадина. Я вот туточки стану, если понадобится, в полсекунды у него за спиной окажусь да скручу. Саш, ты б оружие на всякий случай приготовил, мало ли что.
– Тогда начали, – ухмыльнувшись, Александр переставил свечи так, чтобы та, что подлиннее, оказалась ближе к краю стола, где разместится подозреваемый. Хоть как-то его лицо и руки осветит, а писать? Писать он сейчас и вовсе не собирался, разве что вид делать, чтобы раньше времени подозрений не вызвать. – А оружие, Вить, мне, надеюсь, не понадобится. Он нам живой нужен. Даже если я пистолет за ремень на пузе запихну, стол помешает вовремя достать, только лишнюю секунду потеряю. Так брать станем, ручками. Точнее, ты станешь, а я на подхвате. Серегу предупреди, чтобы тоже начеку был, но стрелять не вздумал…

– Присаживайтесь, гражданин Залесский. – Александр кивнул на табурет. – Поговорим, Тимофей… как там вас по батюшке-то?
– Андреевич, – спокойно ответил тот, устраиваясь на предложенном месте. Пока садился, мазнул по комнате быстрым внимательным взглядом от стены к стене – не следи Сашка за ним ОСОБО, ни за что бы внимания не обратил. Другие так не делали, думая совсем о другом. Вот, значит, как? Обстановку изучаем? Интересненько. Наверняка и стоящего со скучающим видом в метре от стола Карпышева заметил. Не самого Витьку, в смысле, а то, где и как тот стоит. Вот только, понял ли ? Кто его знает, может, да, может, нет… Если понял, то хреново. Но теперь уж ничего не изменишь, нужно продолжать, придерживаясь первоначального сценария.
– Рассказывайте. Коротко, без воды и ненужных подробностей. Где служили и воевали, как попали в плен, как удалось бежать, где и каким образом добыли оружие. Руки прошу держать на столе перед собой. Ясно?
– Так точно, – кивнул Залесский. Не совсем по уставу, конечно, но и ничего особо крамольного в этом старорежимном ответе нет. С подобным Сашка еще во времена довоенной пограничной службы сталкивался. Однажды даже к политруку за разъяснениями подошел. Тот и пояснил, что хотя в действующем уставе ответы «так точно» и «никак нет» отсутствуют, прямого запрета на их использование не имеется. Поскольку в Рабоче-Крестьянской Красной Армии служат и участники Гражданской войны и даже империалистической, которые к подобному привыкли. После чего посоветовал не маяться дурью и не отвлекать занятых людей, а больше времени уделять боевой и политической подготовке да рубежи Родины получше охранять…
– Слушаю? – Гулькин взял карандаш, прикрыв блокнот сложенной лодочкой ладонью.
– Залесский Тимофей Андреевич, одна тыща девятьсот пятого года рождения, беспартийный. Красноармеец, младший сержант…
«Вот ты уже и соврал, – внешне никак не отреагировав, механически отметил Александр, продолжая возить грифелем по бумаге. – У младшего сержанта на петлице два треугольника, а у тебя след явно от трех. С чем тебя и поздравляю. Хотя… недоказуемо, скажет, что разжаловали, и все дела. Как тут проверишь? Никак. Или вовсе не его гимнастерка, своя, допустим, порвалась. Но запомнить – запомним».
Из рассказа выходило, что во время последнего боя его оглушило близким разрывом, после чего очнулся Залесский уже в плену. Без документов и оружия, среди таких же, как и он, бедолаг, которых гитлеровцы, согнав в колонну, куда-то вели. Как вскоре оказалось – на территорию временного фильтрационного лагеря. Никаких допросов фашисты не проводили, просто согнали пленных на огороженную колючей проволокой поляну, где он и просидел, едва не загнувшись от мороза, почти сутки. А на вторые решил бежать, поскольку понимал, что силы на исходе и через день-два он уже ничего не сумеет сделать. Подговорив троих красноармейцев, дождался ночной смены караула и покинул лагерь, разрыв снег и приподняв нижний ряд колючки найденной палкой.
Почему остальные бежать не захотели? Так кто ж их знает, я-то многим предлагал, даже агитировал, можно сказать. Но согласились только трое. Кто-то ранен был, кто-то ослаб сильно, кто-то попросту побоялся, поскольку их сразу предупредили, что за подобное – расстрел на месте. Далеко ли ушли незамеченными? Нет, не далеко – фашисты быстро спохватились, начали стрелять вслед, погоню организовали. Тут Сашка переспросил, выясняя детали, и сделал вывод, что термин «фрицы» Залесскому отчего-то не знаком. Последнее тоже ровным счетом ничего не доказывало. Мог и не слышать, гитлеровцев подобным образом относительно недавно стали называть, но запомнить стоило, глядишь, тоже пригодится…
Долго гитлеровцы их не преследовали – после того, как погибли товарищи, ему удалось оторваться. Почему не преследовали? Не знаю, товарищ сержант госбезопасности, возможно, просто не знали, что нас четверо, а не трое было, или не хотели слишком далеко в лес забираться. Как товарищи погибли? Так известно, как – в спины постреляли, кого из пулемета, кого из винтовок. Что дальше? До утра брел, не останавливаясь, чтобы не замерзнуть и подальше уйти. Потом пару часов поспал и двинулся дальше. Еды? Нет, не было, откуда? В лагере нас не кормили, может, у кого что в карманах и имелось, но с ним не делились. Двое суток голодным протопал, пока на ту позицию не набрел. Там и оружием разжился, и провиантом кой-каким. Ну да, у убитых брал, а что оставалось делать? Не помирать же? Никакое это не мародерство, я ж ценностей не искал, личные вещи не трогал… Документы? Вот тут виноват, да, не подумал забрать. Как именно оружие обнаружил? Так понятно, как: снег разрыл, где окопы шли, так и нашел…
Устав бессмысленно черкать карандашом по листу, Гулькин поднял взгляд:
– Может, хватит врать-то? Слушать тошно. Нашел он, под снегом, угу… А снег сколько дней шел? В лесу, вон, добрых полметра глубиной лежит. Копал чем, руками? Вот так брал и копал, пока оружие и консервы не нашел? И даже пальцев не поморозил? Давай уж правду, что ли?
Несколько долгих секунд в комнате царило тяжелое молчание. На всякий случай Сашка напрягся, готовясь к любым неожиданностям. Если сейчас бросится, Витька навалится сзади, опрокидывая противника на стол, а он перехватит руки.
Но Залесский оказывать сопротивление не спешил. Наоборот, откинулся чуть назад, распрямляя сгорбленную спину, и неожиданно улыбнулся, вроде как даже с облегчением:
– Ну, наконец-то! А то я уж жду-жду, а ты все не телишься, сержант. Короче, правду так правду. Ты все верно догадался, ни из какого плена я не бежал и оружие под снегом не находил. А документ у меня есть, в полушубке зашит. Ты, надеюсь, в курсе, О ЧЕМ я?
– Предположим, – пробормотал несколько сбитый с толку Гулькин. – Так ты… то есть вы, наш, что ли?
– Ну, а я о чем? – снова растянул в улыбке узкие губы сидящий напротив человек. – Ты мне только что-нибудь острое дай, чтобы шелковку выпороть. Своего-то ножа у меня нету.
Александр ненадолго задумался, судорожно решая, как поступить. Врет – не врет? О том, что во вражеском тылу действуют советские разведчики, он знал – как и о том, какого типа документы у них могут быть при себе. Небольшой кусочек тончайшей шелковой ткани с написанными специальными водостойкими чернилами личными данными, полномочиями и печатью соответствующей организации, зашитый в одежде. Под подкладкой, там, или в районе крупного шва в районе воротника, обшлага рукавов, планки застежки. Даже при самом тщательном осмотре никак не обнаружишь, как ни прощупывай. И если он сейчас не врет, то все сразу встает на свои места, все несостыковки. А если блефует? Ну, допустим, блефует, вот только зачем это ему? Время тянет, с толку сбивает? Непонятно.
Будь Гулькин чуть более опытным, он бы насторожился еще в тот момент, когда услышал, что документ зашит в полушубке, а не в гимнастерке или галифе. Ведь нижняя одежда, в отличие от шинели, ватника или того же полушубка, всегда при тебе. Но удивленный столь неожиданным поворотом событий, он не обратил на это особого внимания, хоть и отметил краешком сознания некое несоответствие. Вот только какое именно – в первый момент так и не понял…
– Хочешь, скажу, что тебя насторожило, сержант? – заметив Сашкины сомнения, слегка развязно продолжил Залесский. Сейчас он вел себя так, словно нисколько не сомневался в исходе проверки. – Мое оружие, верно? Слишком ухоженное, чтобы поверить, что я его из-под снега добыл. Так ведь?
– Допустим…
– А раз допустим, так я продолжу. Согласен, не ожидал я вас тут встретить, никак не ожидал. Случайность, простое совпадение. Думал, нормально до особого отдела доберусь, а уж там представлюсь по всей форме. Но коль так вышло, придется сейчас личность удостоверять. Так что, дашь нож? Или мне пальцами подкладку рвать? Согласись, глупо как-то выйдет, непрофессионально.
– Ножа не дам, – так и не выяснив, что же его тревожит, Александр отвел руку, которой уже коснулся рукоятки клинка. – Сам выпорю.
Показалось или лицо собеседника едва заметно дернулось от раздражения? Или просто колыхнулся огонек свечи, причудливо сыграв залегшими в складках кожи тенями?
– Где ваш полушубок?
– А вон, я им товарища комиссара прикрыл, трясет его сильно, никак не согреется, бедняга. – Залесский обернулся, начиная приподниматься с табурета. Мгновенно оказавшийся рядом Карпышев с нажимом положил руку ему на плечо:
– Сидеть! Руки на столе!
Тимофей Андреевич поморщился, возвращаясь в исходное положение. Зло заиграл желваками:
– Ох, перегибаете вы палку, ребята! Объяснил ведь уже, что свой я! Как бы не пожалели после, у меня звание-то повыше вашего будет.
– Вот документ покаже… те, тогда и поглядим, – холодно ответил Виктор, убирая ладонь. – Саш, так я одежку принесу?
– Давай, – не сводя с допрашиваемого настороженных глаз, кивнул осназовец. Но тот сидел абсолютно спокойно, равнодушно глядя перед собой. – Только карманы проверь.
Вернувшийся Виктор положил полушубок на стол перед Залесским. От резкого движения огоньки свечей мотнулись из стороны в сторону, отбрасывая на стены причудливо изломанные тени.
– Нормально, командир, пусто. Показывайте, где зашит документ, мы сами достанем. Только без резких движений.
– Перестраховщики… – буркнул тот себе под нос. Не выпуская одежды из рук, полуобернулся к Карпышеву: – Встать-то мне можно?
– Зачем? – мгновенно насторожился Виктор.
– А как я иначе товарищу сержанту покажу, где документ искать? На словах? Да и темновато в хате, совсем у вас, как я погляжу, со светом беда.
– Можно, – мгновение поколебавшись, кивнул Карпышев, отступая на шаг и заводя руку за спину. Пальцы коснулись рукоятки револьвера. Стрелять нельзя, факт, но, если что, можно по затылку огреть.
Залесский медленно привстал, наклоняясь над столом и протягивая вывернутый мехом наружу полушубок Сашке. Пламя свечей снова опасно заколебалось:
– Гляди, сержант, вот тут нужно искать…
«А почему, собственно, шелковка спрятана именно здесь? Неправильно как-то. Да и откуда тут подкладке взяться? Ведь края овчины или вовсе не подшивают, или подшивают, но достаточно грубо». – Александр внезапно все-таки понял, что его насторожило в недавнем рассказе, и похолодел, понимая, что опаздывает буквально на долю секунды.
Последним, что он еще успел заметить, прежде чем брошенный полушубок, смахнув со столешницы оба огарка, накрыл его голову, было искаженное злым торжеством лицо Залесского…

Глава 13

Там же и тогда же, окончание 

Дальнейшие события уложились буквально в несколько секунд. Набросив полушубок на голову Гулькина, противник нанес ему короткий удар кулаком в лицо. Плотный материал погасил силу удара, но из глаз все же брызнули, на миг туманя разум, роскошные искры. Одновременно Залесский с силой отпихнул ногой увесистый табурет, угодивший дезориентированному темнотой Карпышеву по коленям. Виктор, хоть и готовился к внезапному сопротивлению, подобного просто не ожидал. Останься в комнате хоть какой-то источник света, он бы, вполне вероятно, и успел должным образом отреагировать. Но в кромешной тьме – нет.
Чудом удержавшись на ногах, осназовец пинком отшвырнул табуретку и рванул из-за пояса «наган», наотмашь рубанув рукояткой в направлении, где секундой назад находился враг. Мимо, разумеется: Залесского – или кто он там на самом деле? – на месте уже не оказалось. А-ах! Подсечка, какой-то незнакомый удар под подбородок – раскрытой ладонью, что ли, бил, гад? – и Виктор все же рухнул навзничь на пол, чудом ухитрившись не выронить оружие. Хорошо, хоть затылком не треснулся, упал, как учили, тут же откатившись в сторону. Вовремя – об вышарканные до дерева доски глухо стукнул табурет, похоже, развалившись от удара. Вот же сука, и когда успел его схватить? Видит он в темноте, что ли, падла такая? А хоть бы и видит, все одно промазал…
Отшвырнувший в сторону воняющий овчиной полушубок Гулькин вскочил на ноги, автоматически мазнув по столешнице рукой. Фонарика, который перед тем лежал на самом краю, на месте, разумеется, не было – то-то сознание уловило какой-то металлический стук слева. Сбросил, сволочь! Обегая массивный стол, рванул из кобуры пистолет. Витька, судя по звукам, боролся с противником – нужно бы помочь, но как, если ни хрена не разглядишь? Споткнувшись о чью-то ногу, судя по мату – Карпышева, едва не упал. Может, в потолок пальнуть, хоть какой-то свет будет? Хотя глупость, конечно, все одно толком ничего не разглядишь, зато рикошетом можно кого зацепить.
Положение неожиданно спас Максимов. Поскольку стрелять ему запретили – да и как тут выстрелишь, коль ничего не видно? В кого? Неровен час, своих же заденешь, Сергей принял единственное возможное решение. Вырвав из кармана свой фонарик, он нажал кнопку, направляя луч вдоль комнаты, чтобы не ослепить товарищей. Вовремя, обтянутая солдатским ватником спина Залесского как раз мелькнула в проеме ведущей в сени двери, диверсант рвался наружу. Перескочив через поднимавшегося с пола Карпышева, Сашка заорал:
– Витька, за мной, Макс, на месте! Живым берем!
Выскочив в холодные сенцы, Гулькин дернул дверь на крыльцо, неожиданно оказавшуюся запертой снаружи – за те несколько секунд, что имелись в его распоряжении, Залесский ухитрился накинуть металлическую накладку на замочное ухо, торчащее, как помнил Александр, из косяка. Твою мать! Ну и реакция у гада! Полотно приоткрылось на несколько сантиметров, но проклятая железяка, которой по всем законам физики полагалось сразу же соскочить, удержалась на месте. Видимо, от старости или мороза дверь прилично перекосило, вот вся конструкция и заклинилась. Физически ощущая, как снежинками над огнем тают поистине драгоценные секунды, Гулькин снова дернул дверь вперед-назад. И еще раз. И еще. Когда он уже собрался отправить Витьку ко второму выходу, ведущему во двор, накладка, обиженно лязгнув, все-таки соскочила со скобы. Осназовцы выскочили на крыльцо, не сговариваясь раздавшись в стороны, и укрылись за потемневшими от времени балясинами. Предосторожность, разумеется, оказалась излишней – беглеца поблизости уже не было.
– Вить, обходи дом слева, я с другой стороны. Следы смотри.
– Чего тут смотреть, у крыльца мы сами все истоптали, – буркнул Карпышев. – Направо давай, туда он побежал. Вон свежие, видишь? Давай за ним.
Осназовцы обогнули избу – как раз вовремя, чтобы заметить на фоне слабо серебрящегося в лунном свете снега темную фигурку бегущего к опушке человека. Залесский бежал, высоко задирая колени и отмахивая для равновесия руками. Честно говоря, Александр с трудом представлял, на что он надеется: выжить в такой мороз в одном стеганом ватнике весьма сложно. Неужели имеет какой-то запасной план? Или просто от безысходности рванул на рывок?
– Вперед, догоним гада, – изо рта вырывался морозный пар, лицо после натопленной избы неприятно покалывало. По подбородку струилось что-то липкое и теплое, и Александр, автоматически утершись рукавом, только сейчас понял, что из разбитого носа идет кровь. Перехватив пистолет в рабочую руку, он бросился следом.
– Или не догоним, – пропыхтел Карпышев. – Шустрый больно. Может, того, по ногам стрельнуть?
– А ты с такого расстояния попадешь? – не оборачиваясь, бросил Сашка, не сбавляя темпа. – До него метров сорок.
– Попробую.
– Отставить. Влупишь в спину или в башку, и амба! Горюнов с нас три шкуры спустит. Только живым.
– А уйдет? – засомневался Виктор, не сбавляя темпа.
Осназовцы проскочили давным-давно заброшенный огород, обогнули покосившийся плетень, на добрую половину высоты укрытый снегом, и вырвались на ровное пространство. Относительно ровное, конечно: поди узнай, чего там под снегом?
– Да куда он денется, Саш? Небо, вон, чистое, снегопада не предвидится, оторвется – по следам отыщем. Чай, не парашютист, далеко не уйдет. Дерется он, конечно, сильно, как ладонью мне под челюсть заехал – аж в затылке хрустнуло. Едва шею не свернул, сука. Но в лесу ему против нас шансов нет… Опа, глянь, командир, он чего, сдается, что ли?
Залесский внезапно остановился, разворачиваясь в сторону преследователей и опускаясь на колено. Вытянул полусогнутую правую руку, подхватив ее левой под ладонь.
– Падай! – заорал Александр, пихая товарища в бок.
Выстрелы на открытом пространстве прозвучали совсем негромко: ПАХ, ПАХ, ПАХ. И спустя секунду еще серия из четырех хлопков, которым предшествовали неяркие вспышки дульного пламени.
Боком заваливаясь в снег, Александр отстраненно подумал, что взять оружие противник мог только в сенях: видимо, еще до их появления решил на всякий случай подстраховаться, вот и припрятал заранее. А когда драпал, успел сцапать. Ополченцы об этом ни сном ни духом: много ли ума нужно, чтобы скрыть под одеждой пистолет или револьвер? А потом незаметно пристроить где-нибудь возле выхода. Сенцы-то никто не обыскивал, да и с чего бы? Одно радует: вряд ли у него много патронов. Скорее всего, максимум один, поскольку семь раз он уже пальнул. А если револьвер, то и вовсе закончились. Хотя, конечно, коль уж он настолько опытный, мог и запасной магазин припрятать.
Но стрелял диверсант, нужно признать, поистине снайперски. Сашка услышал как минимум две пролетевшие в опасной близости пули. И еще пара выбила снежную пыль буквально в полуметре от лица. И это практически навскидку, не успокоив дыхание после почти минуты заполошного бега по целине! Профессионал, точно. Такого – только живым!
Подняв руку, Гулькин выстрелил пару раз в ответ. Неприцельно, разумеется, просто «в направлении противника». В деревне затявкали разбуженные пальбой собаки. Все, тихая часть операции благополучно завершилась… Александр перекатился, отфыркиваясь от забивающегося в ноздри и рот пушистого, еще не успевшего слежаться снега. В стороны полетели розовые хлопья: кровь из разбитого носа так и не перестала идти. Со стороны Карпышева тоже прозвучало несколько револьверных выстрелов. Поднявшись в позицию для стрельбы с колена, Сашка вскинул руку с оружием, ловя в прицел поднявшуюся на ноги фигурку. Может, все-таки попробовать достать гада? Нет, опасно – рука с зажатым пистолетом гуляет туда-сюда, о прицельной стрельбе и думать не стоит. Попасть-то наверняка попадет, учили, но вот куда? Зарычав от злого бессилия, Гулькин вскочил. Виктор сделал то же самое. Ладно, побегаем пока. Согреемся! Будем надеяться, что патронов у противника и в самом деле больше нет…
И тут произошло то, чего Александр ожидал меньше всего на свете: откуда-то со стороны деревни гулко бабахнул винтовочный выстрел. Стреляли определенно из трехлинейки: уж ее-то характерный звук Сашка ни с чем бы не перепутал. Осназовец с ужасом заметил, как Залесский, так и не успевший сделать ни шага, судорожно дернулся. Выронив пистолет, он покачнулся, сделал пару шагов и боком упал в снег. Да твою ж мать! Кто?! Какая сука?! Приказывал же, не стрелять, только живым!
Сплюнув под ноги вязкой алой слюной, Гулькин махнул товарищу:
– Вить, найди, кто стрелял. Аккуратненько, не нарывайся. Я пока погляжу, что с этим.
– Понял, – Карпышев отер о рукав залепленный снегом «наган», пригнулся и потрусил в обратном направлении. Судя по тому, что он, вопреки привычке, не задал ни единого вопроса, серьезность ситуации боец осознавал.
Залесский оказался жив: лежа на боку, он зажимал ладонью простреленное плечо и матерился на чем свет стоит. По-русски, что характерно. Между пальцами обильно струилась кровь, в лунном свете кажущаяся черной – похоже, пуля задела крупную артерию. Осторожно подошедший со спины Гулькин опустил «ТТ»:
– Живой, падаль?
– Не твоя печаль, – буркнул тот, болезненно морщась. – Жаль, пистолет выронил, там как раз один патрон оставался, для себя берег. Может, подсобишь, гражданин начальник? Мне все одно не жить, так хоть уйду спокойно? – Лицо врага исказила злая ухмылка. – Хотя куда там, дождешься от вас помощи, как же! Помощи от вас, что с козла молока. Жаль, мало мы вас стреляли да вешали, пока наша власть была!
– Так вот ты из каких. – Сашка опустился рядом, коснувшись пальцами простреленного плеча. Залесский дернул рукой, тут же сдавленно застонав от боли.
– Пошел ты, краснопузый. Дай сдохнуть, гнида! Говорят, на морозе это легко, приятно даже…
– Обойдешься, – мысленно отметив это самое «краснопузый», Сашка перевернул раненого на спину и выдернул из его брюк поясной ремень. – Когда тебе помирать, пусть военно-полевой трибунал решает. По закону военного времени. Но пока поживешь еще. А ну, ладонь убрал! И пасть прикрой, меня твоя агитация не интересует. Или продолжай воздух сотрясать, мне без разницы.
Как ни странно, тот замолчал и подчинился, позволив Александру наложить жгут. Хоть при этом и зыркал на него из-под запорошенных снегом бровей полными ненависти глазами.
За спиной захрустел снег. Не поднимаясь с колен, Сашка оглянулся через плечо, подошел Карпышев, без особого уважения пихая перед собой Добруша. На плече старика висела винтовка Мосина с примкнутым по-походному штыком, бородатое лицо щерилось довольной улыбкой.
– Вот, командир, привел. Ворошиловский, блин, стрелок! Снайпер доморощенный, мать его.
Гулькин выпрямился, зло играя желваками:
– Ну, и как мне это понимать, Степан Фомич? Вам где было сказано находиться?
– Дык, а чего ж? – захлопал белесыми ресницами старик, всем видом показывая глубокую степень раскаяния. Вот только глаза, в уголках которых весело плясали смешливые искорки, выдавали. – Я ж сразу подумал: молодые вы еще, горячие да самоуверенные. Сами точно не управитесь. Как чуял, ей-ей. Потому и решил, значится, подсобить. Сложнее всего было бабу мою спать отправить. Ну, а как закемарила, так я, стал быть, тихонечко с хаты утек – да в засаду…
Добруш неожиданно перевел взгляд на сидящего на снегу диверсанта:
– Ну что, вашбродь, отбегался? Недаром ты мне со всех остальных боле всего не понравился. Навидался я на таких. Сущность вашу гнилую насквозь вижу, хоть и старый уже. Ниче, теперь тебя живо в штаб к Духонину отправят, дружки твои там уж, поди, заждались…
Залесский ничего не ответил, лишь длинно сплюнул в снег и отвернулся. Александр же, переглянувшись с товарищем, нахмурился:
– Ты о чем, дед? Где это навидался? На Гражданской, что ли?
– И там, и после, – смущенно кивнул Степан Фомич. – Тут вот какое дело, командир, приврал я тебе малехо. На той войне я не просто в пехоте служил, а в составе ЧОН, слыхал про такие? Вот до самого двадцать пятого года и воевал, до взводного дослужился. И на фронте, и в тылу. Руку мне, кстати, там же и покалечили, когда контру всякую недобитую по лесам да весям гонял. Ну, а уж как увечным стал, понятное дело, сразу и комиссовали подчистую. Так что мы с тобой вроде как коллеги. А на подобных, – дед коротко дернул подбородком в сторону Залесского, – я за эти годы хорошо насмотрелся. Белогвардеец он, тут и думать нечего. Еще и к германцам в услужение подался, мразь. Кстати, револьвер мой, что ты забрал, и на самом деле наградной, тут я ни словечка не выдумал. И документ на него есть – мне, как члену вэкапэбэ, разрешено собственное оружие иметь.
Подивившись, что из речи старика внезапно практически исчез его былой деревенский «диалект», Александр только плечами пожал:
– Ну, вот что, коллега… после еще поговорим. И так всю деревню пострелушками переполошили, вон как собаки заливаются. Витька, берем этого и тащим в избу, покуда не замерз и кровью не изошел. Нужно нормальную повязку наложить да горячим напоить, его скоро трясти начнет. А ты, Степан Фомич, коль такой доброволец, пистолет в снегу откопай, тебе не впервой, да следом двигай. И чтобы дальше без фокусов! Хотя нет, как оружие отыщешь, сходи домой, керосинку принеси, а то у нас с освещением совсем плохо. Только быстро.
– Слушаюсь! – заметно повеселел старый солдат, снова почувствовав себя нужным. – Вот это другое дело, это мы мигом организуем. А остальные как? Не рыпались?
– Что? Какие еще остальные? – не понял Гулькин.
– Ну, так этих же в избе пятеро было, а вырвался только один. Потому и спрашиваю: остальных вы сами повязали?
– Дед, делай, что сказано… не доводи до греха, душевно прошу! Витя, нашел время ржать! Потащили!
Пока Добруш искал оброненное оружие и ходил за лампой, осназовцы успели перевязать раненого, подсвечивая себе фонариками. К счастью, пуля прошла навылет, не зацепив плечевой кости, чего Сашка боялся особо. Поскольку отлично знал, на что способна винтовочная пуля: раздробила б кость или сустав разворотила, и шансы на благополучный исход значительно сократились. Но Залесскому – простоты ради он продолжал пока называть его так – повезло.
Наложив тугую повязку, ему дали глоток спирта, напоили кипятком и оставили в покое – колоть его прямо сейчас Гулькин особого смысла не видел. И так понятно, что враг; скорее всего – отлично подготовленный агент гитлеровской разведки. Вполне вероятно, и на самом деле кадровый офицер, из бывших эмигрантов-белогвардейцев. Теперь главное – поскорее его в особотдел доставить, а уж там разберутся – запоет, что тот соловей.
Вернувшийся Степан Фомич поставил на стол керосинку и торжественно выложил рядом влажный от растаявшего снега пистолет, в котором Гулькин с некоторым удивлением опознал немецкий «Маузер HSc» калибром 7,65 миллиметра.
– Вот, товарищ командир, нашел, как велено. Интересная машинка, верно? Раньше я подобных не видал. «Mauser» называется, там сбоку написано.
Ого, неожиданный улов! Компактное и легкое оружие, идеальное для скрытого ношения, в том числе просто в кармане – скрытый затвором курок при быстром выхватывании ни за что не зацепится. Патрон, правда, послабее, чем у «ТТ» или «нагана», но если попадет, тоже мало не покажется. Насколько знал Сашка, большая часть подобных пистолетов шла на вооружение пилотов люфтваффе и немецких моряков. Вот такой уж точно под снегом в старом окопе не отыщешь, ага. Видать, фашистские хозяева снабдили, на крайний, так сказать, случай. И патронов в магазин как раз восемь штук помещается, так что не соврал, вражина, и на самом деле один для себя оставлял…
– Так это, товарищ командир, разрешите присутствовать? – подал голос Добруш.
– Где присутствовать? – слегка опешил Александр, у которого от последних событий уже голова шла кругом. – Зачем присутствовать?
– Так при допросе, где же еще? – искренне удивился в ответ старик. – Говорил же, я с этим элементом разговаривать умею.
Гулькин тяжело вздохнул:
– Не нужно. Лучше другое скажи, где винтовку взял? Ходил-таки в сарай?
– Да вы что, товарищ командир, зачем это в сарай? Я приказы нарушать не приучен. А винтовка? Виноват, позабыл доложить, что еще одна у меня имелась. На всякий, так сказать, случай. Места у нас глухие, сами видите, порой и волки озоруют… и вообще. Вещь в хозяйстве нужная. Ведь пригодилась же, верно говорю?
– А вот это как сказать, – устало буркнул Сашка. – На десяток сантиметров выше – и разворотил бы ему сустав. Он бы и кончился. Ты про болевой шок вообще слыхал? Или про кровопотерю?
– Так я ж говорил, что глаз у меня верный… – неуверенно пробормотал Добруш, пряча взгляд. – Куда целил, туда и попал. Как он остановился да по вам стрелять начал, я его на мушку и взял. Он ведь на месте торчал, как тут не попадешь? Сперва хотел ногу подбить, да промазать побоялся, снег больно глубокий, выше колена. Потому в руку и бил.
– Попал он, видишь ли… Да куда б он делся-то? Далеко бы ушел в одном ватнике, в мороз да с пистолетом без единого патрона? А? Об этом подумал? Взяли бы мы его, если не сразу, так через полчаса по следам нашли, – взглянув на поникшего старика, Александр добавил: – И, кстати, насчет приказов, которые ты нарушать не приучен: а не я ли распорядился в хате сидеть? Молчишь? Вот то-то же. Ладно, Степан Фомич, чего уж теперь. Слушай боевое задание: к рассвету нужно сани отыскать. Найдешь?
– Найду, – твердо ответил тот, тряхнув седой головой. – Есть в деревне розвальни, и конячка имеется. Старая, но двоих, пожалуй, потянет, хоть и не быстро, снег глубокий. Мы на ней обычно только сено возим да дрова изредка.
– Степан Фомич… – буркнул Александр. – Мне такие подробности вовсе ни к чему. Мне транспорт нужен.
– Сказал же, сделаю. Организую, так сказать, в лучшем виде. – Помявшись, старик добавил: – Тут у меня вот еще такой вопрос: мне утречком тоже с вами?
– Что – с нами? – не понял осназовец. – Куда с нами?
– Так в район. И насчет оружия, и насчет сегодняшнего…
– Не нужно пока, – с трудом сдержав улыбку, ответил Александр. – За оружием и боеприпасами пришлю людей, они же и сани обратно пригонят, а показания ты и мне дать можешь в письменном виде. Как представителю соответствующих органов, так сказать. Писать-то обучен?
– Шутить изволите, товарищ командир? Грамотный.
– Может, и бумага у тебя в доме найдется?
– Так точно! – повеселел старик. – Не министерская, конечно, но писать можно.
– Вот и запиши подробненько, что да как было. Как чужаков заметил, что в них насторожило, как жену в район с сигналом послал – ну и так далее. Про оружие тоже, с перечислением, сколько чего, где нашел, с какой целью собирал. Примерно как мне в сарае рассказывал, так и пиши. Ну и про выстрел свой снайперский тоже – мол, случайно оказался на улице, увидел, что враг пытается скрыться в лесу, решил помочь группе задержания.
– Про винтовку тоже писать? – притворно вздохнул Добруш, искоса глядя на собеседника.
– Что? А, понял. Ладно, про это можешь не упоминать. После войны сдашь в милицию. Я тебе в этом вопросе вполне доверяю, как старому большевику и вообще сознательному человеку. Кстати, – Сашка на миг смутился, – ты не обижайся, Степан Фомич, но документы свои все же захвати, покажешь. Да и данные мне переписать требуется.
– С чего б мне вдруг обижаться? – удивился тот. – Я ж понимаю, в вашем деле порядок должен быть, факт. Покажу, конечно.
– Вот и хорошо. Тогда ступай за бумагой и пиши. Только разборчиво, чтобы нормально прочесть можно было. Покажешь потом, я завизирую.
Устало потянувшись, Александр махнул Карпышеву:
– Витя, ты этого четвертого, Лапченко который, сам опроси, добро? Не думаю, что будут сюрпризы, но действуй аккуратно. А я пока «Старшему» сообщение набросаю, рассвет скоро, доложимся.
– Сделаю, командир, – серьезно кивнул товарищ.
И, секунду поколебавшись, негромко спросил:
– Устал, Саш?
– А то ты нет! Устанешь тут… Да нормально все, не больше других. И хуже бывало. По крайней мере, сегодня не мне руку прострелили, – усмехнулся Гулькин, намекая на свое ранение во время задержания фашистских парашютистов. – Уже прогресс. Все, Вить, шутки в сторону. Давай действуй, не теряй времени.
«Младший-1» – «Старшему». Родственников навестил. Семья большая, пять человек, один прибился по дороге. Родня его не признала. При знакомстве повздорили, нужен врач. Один из родственников также заболел, тяжело. Просим встретить в квадрате 57–98, сами не доберемся. К точке встречи прибудем к полудню, возможно, раньше. Подарки в сохранности. Конец связи». 
Ответ не замедлил себя ждать:
«Старший» – «Младшему-1». Встретим в квадрате 57–98. Будьте внимательны, в лесу опасно, зверье оголодало, может броситься. Берегите родню и подарки. При необходимости – разрешаю действовать по собственному усмотрению. Ждем. Конец связи» .

Глава 14

Калининский район, лесной массив. Декабрь 1941 года 

Выехали с рассветом, погрузив комиссара и раненого диверсанта в сани. Остальным предстояло идти пешком – деревенские розвальни оказались совсем небольшими, да и лошадка, как и предупреждал Степан Фомич, особого доверия не вызывала. Перед этим Гулькин отправил Костю Паршина в сарай, приказав прихватить полдесятка гранат поновей: мало ли, что по дороге случиться может? Фразу «Старшего» насчет «оголодавшего зверья» он истолковал верно – в данном контексте это означало, что в районе действия группы замечены посторонние.
Поколебавшись, Сашка выдал ополченцам по две обоймы из дедовского «арсенала» – своих патронов у них практически не осталось, буквально по несколько штук на винтовку. В случае чего помогут отбиться. Сначала было собирался их оружие вовсе в деревне оставить, но после передумал. Из окружения вышли с винтовками? Значит, и сдать в особый отдел нужно в комплекте, так сказать. Опять же трехлинейки на них записаны, незачем людей подставлять – доказывай потом, что не бросил и не потерял.
С Добрушем, проводившим гостей до околицы, тоже поделились боеприпасами, отсыпав с десяток револьверных патронов – тоже на всякий случай. Не то чтобы Гулькин окончательно поверил хитрому старикану относительно оружия (поди проверь, не припрятал ли он в избе еще чего-нибудь стреляющего, наверняка ведь припрятал), но в данной ситуации Степан Фомич, так уж выходило, оставался в Еремеевке практически представителем власти – уезжая, Сашка оформил ему нечто вроде временного документа. В конце концов, бывший чоновец, большевик с солидным партийным стажем… наш человек, одним словом. Хоть и со своими тараканами в голове, конечно. Ну да это уж точно не Сашкины проблемы. Поскольку его проблемы – вон они, в санях едут. Документы из немецкого самолета, раненый диверсант да больной комиссар, которому за эту ночь определенно лучше не стало. И ополченцы еще, что бредут, едва ноги переставляя. Первые пару верст еще хорохорились – как же, к своим возвращаются! А потом потихонечку сдулись, поскольку оголодали и ослабли шибко. Да и мороз после нескольких дней в теплой избе только поначалу бодрит, а потом вовсе даже наоборот. Но пока ничего, держатся.
Первым, ведя лошадь под уздцы, идет Родимов – из всех троих он показался Сашке самым крепким, потому он его «водителем кобылы» и назначил. Строго-настрого предупредив, чтобы не геройствовал и менялся с товарищами, как устанет. Сразу за санями шел на лыжах Паршин, задачей которого был контроль за пленным, следом за ним – Лапченко с Карповичем. Оба с винтовками за плечами и приказом присматривать за тылом. Ну, а осназовцы прикрывали, постоянно перемещаясь вокруг саней, словно охранявшие отару овчарки. Сам Гулькин – метрах в пятидесяти впереди, разведывая дорогу, Серега с Витькой – по флангам, параллельно движению. Двигались медленно, примериваясь к невеликой скорости «обоза» – худосочная деревенская конячка, проваливаясь в снег по самые коленные суставы, едва тянула груженые розвальни, торя след по целине…
Под лыжами мягко шуршал снег, взгляд внимательно скользил из стороны в сторону, автоматически отмечая малейшие детали окружающего. Пока все в порядке, серьезных снегопадов в ближайшие дни не было, значит, и следы не скроешь. Разве что поземкой занесет, но опытный и тренированный человек подобное сразу заметит. Главное, глядеть в оба, и все нормально будет.
Размеренно передвигая ногами, Александр в который раз мысленно вернулся к недавним событиям, главное место в которых, помимо задержанного диверсанта, занимал, разумеется, Степан Фомич. Только сейчас Гулькин неожиданно понял, кого ему все это время подсознательно напоминал старик. Инструкторов тренировочного лагеря, вот кого! Те тоже глядели на курсантов, словно на несмышленышей, которых жизни еще учить и учить. Как там дед сказал: «Молодые вы да горячие, как знал, что сами не справитесь?» Вот-вот! В сарае Ваньку-дурачка включил, эдаким деревенским валенком прикинулся, а сам изначально им помочь собирался! Ох, дед, ну хитер! Хотя свои подозрения относительно Залесского мог бы и сразу озвучить, а не после того, как все произошло. Что бывшего белогвардейца в нем разглядел, это, конечно, здорово, но почему не предупредил-то? Пожалуй, стоит про него поподробнее в рапорте упомянуть – кто его знает, вдруг еще какую пользу принесет? Ну, а насчет инструкторов? Похоже, верно он предположил, что большинство из них не одну войну за плечами оставили, кто империалистическую, кто Гражданскую, а кто и обе. Или не обе, а поболе того: войн за годы существования молодой Советской республики хватало. И с басмачами в Средней Азии воевали, и испанскому народу с тамошними фашистами бороться помогали, и японцам с белофиннами укорот дали…
Мысли Александра плавно вернулись к основному фигуранту сегодняшних событий, псевдо-Залесскому. Все же что-то с ним сильно не так. Вернее, с его поведением. Ну, хорошо, во время допроса он понял, что ему не верят – да и мудрено было бы не понять, если честно. Но что мешало продолжать все отрицать, придерживаясь прежней линии поведения?
«Нет, гражданин начальник, ошибаетесь, именно так все и было, как рассказал. Не верите? Ваши, извините, проблемы. Вот доберемся до вашего начальства, там и разберутся. Или у немцев спросите, что нас по лесу гоняли. Шучу, конечно. Ах, оружие слишком ухоженное? Ну, извините, каким нашел, таким нашел. Может, прежний хозяин только со склада получил, в масле, так сказать. А все остальное мои товарищи подтвердить могут, я от них за эти дни ни на шаг не отходил, все время на глазах находился. И товарищу комиссару помощь оказывал, между прочим».
И – все. Вообще все. Поскольку ничего доказать Сашка бы не смог, как ни старался. А особотдел? Ну, так до него еще добраться нужно… Другими словами, Залесский вполне мог, не шибко напрягаясь, получить отсрочку в несколько часов, а то и больше. Но делать этого отчего-то не стал. Более того – выдумал откровенно шитую белыми нитками идею с документом в подкладке, прекрасно понимая, что все раскроется, едва только полушубок попадет в руки контрразведчиков. Значит, что? Значит, ему НУЖНО было спровоцировать их, устроив этот довольно-таки дурацкий побег. Зачем, почему?
В этом месте Сашкины размышления начинали откровенно буксовать, словно полуторка на размытой осенними дождями грунтовке. Не срасталось что-то, ой не срасталось…
Чтобы застрелили при попытке бегства? Вариант, конечно, но какой-то уж больно хлипкий и непонятный. Нет, не в этом дело, точно не в этом. Чуть глубже нужно копнуть, ответ-то определенно где-то рядом. Но где, где? Ладно, попробуем зайти с другой стороны. Итак, кто такой некто «Тимофей Андреевич Залесский»? Один из бойцов заброшенной в наш тыл абвергруппы? Хорошо, допускаем. Где остальные? Отстали, погибли, не смогли выйти в точку встречи – и так далее, нужное подчеркнуть…
А если не было никакой группы? Если он изначально шел ОДИН? Если предположить подобное, то многое может измениться, очень многое. Кем может быть одиночка, заброшенный в советский тыл с неким секретным заданием? Отбросим самые невероятные варианты, и что останется? Правильно, связной! СВЯЗНОЙ, мать его за ногу! А кто есть связной или, допустим, какой-нибудь координатор действий вражеской РДГ? Да тот, кто СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЕТ, чтобы попасть в разработку советской контрразведки! Шифры, радиочастоты для связи, кодовые слова на случай провала, пароли и явки агентурной сети в недавно освобожденных городах и все такое прочее. При угрозе попадания в плен он просто обязан был убить себя, но, скорее всего, просто не успел. Все ж таки избу они взяли быстро, да и спали все. А после рядом постоянно находился кто-то из бойцов. Хорошо, допустим как наиболее вероятный вариант. Осознав, что покончить с собой не удастся, он и разыграл спектакль с несуществующей шелковкой, чтобы или быть застреленным при побеге (что вряд ли), или… вырваться?
Гулькин остановился, внимательно оглядевшись. Нет, показалось, все тихо. Все тот же застывший в зимнем безмолвии лес, все тот же нетронутый снег под ногами, все тот же негромкий треск скованных морозом древесных стволов. Можно двигаться дальше. И размышлять, не забывая контролировать окружающую обстановку…
Итак, никаким дурацким побег не был, он собирался именно что вырваться. Живым, что характерно. Поскольку для того, чтобы героически погибнуть, достаточно было пальнуть в преследователей из-за ближайшего плетня. А затем тупо подставиться под ответный огонь. Но он этого делать не стал, весьма целенаправленно прорываясь к лесу. И стрелял по ним с Карпышевым весьма даже прицельно – прошедшие впритирку пули Сашка не забыл, как и те, что воткнулись в снег практически перед самым лицом. Но зачем ему лес?
Именно последний вопрос мучил Александра больше всего. Вначале он предполагал, что в одном ватнике в лесу не выжить, но сейчас начал в этом сомневаться. Стеганый ватник, такие же штаны, валенки – не столь уж и критично, а? Еще и ушанку успел в сенцах прихватить, когда драпал. Если постоянно двигаться, шансы, пожалуй что, имеются. Особенно если человек тренированный, к морозам привычный. А на рассвете… а что, собственно, на рассвете? Оттепель внезапно грянет? Как в той детской сказке про бедную падчерицу и подснежники? Костер разведет (кстати, вполне так себе вариант, зажигалка у него наверняка имелась)? Или…
От внезапно пришедшей в голову догадки Гулькин едва не сбился с шага. Оттепель, значит, костер? Подснежники?! Да ни хрена подобного! Со своей группой он, сука, надеялся встретиться, вот что! Причем где-то здесь, именно в этих местах! И, если он не ошибается, то и предупреждение товарища «Старшего» насчет дикого зверья очень даже к месту приходится! Сложилась картинка, мать ее, сложилась! Может, пока не во всех мелочах, но в целом – точно! Где-то здесь его группа, и точка встречи тоже где-то рядом. Потому и шел с ополченцами, что направление совпадало, да и безопаснее вместе. И сейчас тише воды ниже травы себя ведет, старательно делая вид, что страдает из-за полученного ранения, тоже именно поэтому – надеется, что на его дружков напоремся. Или они нам засаду устроят. Впрочем, последнее вряд ли, сообщение он им никак послать не мог. Вот только хрен в зубы, просчитал я тебя! Нужно парням сигнал подать да остановиться. Пока лошадка отдохнет, он этого гада окончательно и дожмет…

* * *

Подав товарищам знак приблизиться, Александр в нескольких словах обрисовал им ситуацию. Кивнул Максимову на рацию:
– Серега, давай-ка связь. Передавай клером, как в прошлый раз: «Нахожусь границе оговоренного прошлом сообщении квадрата. Появились основания полагать, что прибившийся родственник – связной вражеской разведгруппы, имеет сведения особой важности. Предполагаю попытку отбить по дороге. Прошу помощи блокировании квадрата. Продолжаю движение прежнем направлении ». Запомнил?
– Обижаешь… – Максимов занялся радиостанцией. – Пять минут, командир. Что-то еще?
– Оставайся на связи, возможно, будет еще информация. Постараюсь поскорее. Мужики, всем максимальное внимание. Если что, держим круговую оборону, ополченцы помогут. Витька, пробегись по округе, погляди, что да как, только тихонечко. Все, работаем. Я быстро.
Остановившись возле розвальней, Гулькин несколько секунд смотрел на вражеского агента, старательно делавшего вид, будто задремал.
Первым, как и планировал Александр, не выдержал Залесский:
– Ну чего тебе еще, гражданин чекист? Не видишь, плохо мне. Рана болит, и жар, похоже, начался, трясет всего. Чего нужно?
– Два вопроса – два ответа, – пожал плечами Сашка. – В связи с открывшимися обстоятельствами. Отвечаешь – спи дальше. Или делай вид, будто спишь, как вон сейчас. Нет – поговорим по-другому.
– А вот пугать меня не нужно, – окрысился тот. – Пуганый. Ничего ты мне не сделаешь, поскольку уже наверняка своим командирам сообщил, какого ценного пленного прихватил. Они, небось, от радости аж слюну пустили. Так что дождись, пока до места доберемся, там и спрашивай.
– Вопрос первый, – как ни в чем не бывало продолжил Гулькин. – Сколько человек в группе, на встречу с которой ты шел? Вопрос второй – где точка встречи? Все. Остальное пока не важно, можно и обождать, тут ты кругом прав, не спорю.
– Пошел ты… – делано равнодушно протянул тот, отворачиваясь. Но внимательно наблюдавший за мимикой Александр заметил, как дернулось его лицо. Значит, все верно он просчитал, нет никакой ошибки. В самую точку попал!
– Я-то пойду, а вот ты? Банальностей насчет чистосердечного признания даже произносить не стану, не тот ты человек. Да и не раскаешься, поскольку идейный. Потому скажу другое: ты ведь профессионал, так? Вот и веди себя как профессионал до конца. Умей проигрывать. И не вертись, все равно никуда не денешься, ручки-ножки мы тебе надежно скрутили. А начнет рана кровить, повязку прямо на морозе менять придется, то еще удовольствие. Вопросы повторить?
Прекратив ерзать, Залесский жестко взглянул Александру в глаза:
– Вот это ты верно подметил, краснопузый, браво! Да, я и на самом деле профессионал. Именно поэтому ничего ты от меня не услышишь, хочешь – режь, все равно буду молчать.
– Ну и дурак, – пожал плечами осназовец. – Только себе хуже делаешь. Ладно, не хочешь по-хорошему…
Гулькин не договорил, заметив подаваемые вернувшимся Карпышевым тревожные сигналы. Похоже, Витька что-то обнаружил, просто так он панику разводить не стал бы.
Мгновенно подобравшись, кивнул Паршину:
– Костя, на месте. Пленного беречь как зеницу ока, отвечаешь головой. В крайнем случае – уничтожить. Но только в самом крайнем! Документы – тоже. Карпович, Родимов, Лапченко, слушай боевой приказ! Оружие к бою, занять оборону, – взглянув на бестолково затоптавшихся ополченцев, торопливо сдергивавших с плеч винтовочные ремни, мысленно тяжело вздохнул. –  Ты – сюда, видишь выворотень под снегом, метрах в пятнадцати? За ним укройся, твой сектор вон там. Вы двое – туда, один справа, где дерево раздвоенное, второй левее, дистанция двадцать метров. Держите фланг. Без приказа огня не открывать, при стрельбе не частить, патронов у вас – слезы одни. Попадать, в принципе, не обязательно, просто заставьте противника залечь, прижмите к земле и держите. Ясно?
– Нам бы, товарищ командир, гранат хоть парочку… – угрюмо пробурчал Родимов, с натугой передергивая залепленный снегом затвор. Давно не чищенная трехлинейка, несмотря на мороз, послушно лязгнула, загоняя в ствол патрон. – У вас, я видел, есть в наличии.
– Отставить, боец. Вам сейчас немецкие танки не останавливать, если что, и так отобьетесь. Работать мы сами станем, вы, главное, никого к саням не подпускайте. И на рожон не лезьте, головы под дурные пули не подставляйте, никому это не нужно. Приказа погибать не было, короче говоря! Ваша задача – нам помочь и при этом выжить. Выполнять!
– Вить, чего? – заложив небольшую дугу между поникшими под тяжестью снеговых шапок кустами, Александр с разбега опустился возле товарища.
Карпышев протянул обмотанный серым от грязи бинтом бинокль:
– Вон туда погляди, Саш. Метров триста. Сейчас появятся. Я, как их заметил, сразу обратно рванул, чтобы не заметили.
– Кто, сколько? – деловито переспросил тот, приникая к окулярам.
– Пятеро, все с оружием. Две винтовки, два автомата. И, самое главное, пулемет. Немецкий, кстати. Одеты кто как – двое в красноармейской форме, но знаков различия не разглядел, боялся, что обнаружат, да и далековато. Трое в гражданском. Идут на лыжах в направлении деревни. Спокойно идут, про нас, похоже, пока не знают.
– Думаешь, те самые?
– А кто ж еще? – искренне удивился товарищ. – Явно не наши встречающие, которых ты у Горюнова затребовал. Те бы просто не успели, мы ведь только-только границу квадрата пересекли. Плюс пулемет, он-то в этой ситуации явно не в тему. Точнее, как раз в тему, да только не в нашу. Ну, ты понял, командир…
– Да понял я, понял. Вот что, мухой дуй к Максимову, я пока понаблюдаю. Передавай, что разведал. Разойтись нам тут никак невозможно, дорога одна, а по лесу с санями не пройдешь, так что придется воевать.
– Прямо так и сообщать? – нахмурился Карпышев.
– Нет, блин, иносказательно! Да, так и передай: «Ввиду сложившихся обстоятельств принял решение вступить в огневой контакт». Как закончите, рацию на сани, антенну бросить, некогда сматывать, после подберем. Паршин остается с пленным и раненым, ну а мы гостями займемся. Жду здесь. Три минуты на все про все, время пошло.
Оставшись один, Гулькин переполз под соседний куст и замер, максимально опустив на лицо капюшон маскхалата и продолжая поглядывать в указанном направлении. Прокрутил в уме полученную от товарища информацию. Что ж, все вполне сходится: вражеская группа идет, конечно, не в саму деревню, а к точке встречи где-то неподалеку, куда и рвался Залесский. Логично? Более чем. От Еремеевки они уж километра четыре точно отмотали – мог диверсант пройти это расстояние по зимнему лесу в одном ватнике? Разумеется, мог, если тренированный и ориентированию на местности обучен. О том, что связной оказался в деревне, где и был задержан, они знать никак не могут, значит, пока особо и не волнуются. Прав ли он, что решил вступить в бой? Однозначно, прав: дорога тут и на самом деле только одна, а с санями в зимнем лесу никак не скроешься. И времени нет, и след выдаст. Местные наверняка знают, как пройти напрямки, но они-то ни разу не местные. Идут, как на карте отмечено, другого варианта нет.
А вот, собственно, и гости: между деревьями мелькнула первая фигурка. Следом, выдерживая дистанцию метров в десять, вторая, затем третья. Двигаются спокойно, шаг размеренный, явно не впервой ходить на лыжах. У первого поперек груди автомат, отечественный «ППД-40», на плече второго винтовка или карабин, с такого расстоянии не разглядеть, трехлинейка или «98К». Третий тоже с винтовкой, а четвертый тащит пулемет, повесив его стволом вниз, другого оружия не видно. Зато к пулемету примкнут круглый короб под ленту на полсотни патронов. Замыкающий снова с автоматом. У всех пятерых – увесистые вещмешки определенно не с сухпаями или личными вещами – даже отсюда видно, как глубоко врезаются в плечи лямки. А вот радиостанции у них, похоже, нет – не в солдатский сидор же ее запихнули? Значит, постоянную связь поддерживать не собираются. Или, как вариант, пока еще не успели забрать заранее подготовленную закладку. Сейчас до противника метров двести, может, чуть меньше. Есть время подготовиться.
Вот только КАК ИМЕННО им поступить? Покрошить врага из засады? В принципе, имея три автомата плюс фактор внезапности, вполне себе вариант. Но правильный ли он? Лучше б, конечно, в плен взять, но имеет ли он право так рисковать? Захваченный связник – а в том, что Залесский именно связной, Сашка больше не сомневался – всяко важнее рядовых бойцов диверсгруппы. А так? Начнут брать, кто-то может вырваться или уйти. Или, что еще хуже, пальнет по саням или там гранату бросит да уложит пленного… Нет, ну его на фиг, рисковать нельзя! Лучше валить вглухую, а потом? Если начальство привяжется, отпишется как-нибудь.
Зашуршал снег, и скосивший взгляд Александр заметил подползших к нему Карпышева с Максимовым.
– Ну, чего там?
– Все путем, командир, эргэ отправили, ответ получили. «Старший» подтвердил, что наших в квадрате пока нет, на подходе. Разрешили действовать по обстановке, если это не угрожает «подаркам» и «родственнику». Обещали помощь в ближайшее время. Рисковать запретили категорически… ну, как обычно, одним словом. Что у тебя?
– Идут, никуда особенно не торопятся, – пожал плечами Гулькин.
– Будем брать? – деловито переспросил Максимов. – Костя не в деле, значит, трое против пятерых – нормально, а?
– Не-а, Серый, не будем. Рискованно. Связной и документы из самолета дороже этих. Просто валим вглухую.
– А…
– Это приказ! – чуть повысил голос Сашка. – Так что без обсуждений и комментариев. Витя, отползи метров на двадцать левее, на тебе замыкающий и пулеметчик. Серега, ты на ту сторону и правее, приблизительно вон туда. Затаись и жди. На тебе первая двойка. Я на месте, беру центрального – и помогаю остальным по необходимости. Мужики, на этот раз без героизма, просто стреляем на поражение. Дистанция плевая, не смажем. Работаем из автоматов, по моему выстрелу. Раньше меня огня не открывать! Оружие проверить заранее, после теплой избы могло подморозить. Если заклинит, время не теряем, применяем пистолеты. Все, по местам…
Перекинув под руку пистолет-пулемет, Сашка отер рукавицей налипший снег и плавно потянул затворную раму. Вроде все в порядке, смесь керосина и солярки не позволила растаявшим снежинкам превратиться в лед и заклинить механизм. Пистолет и так под рукой, можно не проверять, в тепле под одеждой с ним ничего не сделается, а патрон после задержания Залесского так и остался в стволе – для стрельбы достаточно просто взвести курок. Готов? Готов, можно работать. Осталось только дождаться, пока противник подойдет поближе – метров на двадцать пять – тридцать, чтобы стрелять наверняка.
Упершись локтем, примерился. Почти нормально. Почти – поскольку снег глубокий, первые выстрелы поднимут снежную пыль, но затем можно будет привстать для стрельбы с колена, секундное дело. Да и не ждут эти гады нападения, с чего бы вдруг? Розвальней, пока вплотную не подойдешь, с их стороны никак не разглядишь, скрывает кустарник и небольшое понижение рельефа. Остальные затаились, и его ребята, и ополченцы.
Томительно потекли секунды ожидания. Противник приближался – теперь Александр уже мог отчетливо разглядеть лица даже без оптики. Двое возрастом под сорок, если и помоложе Залесского, то немногим. Остальным, пожалуй, меньше, но на бойцов срочной службы, попавших в плен или добровольно решивших перебежать к противнику, уж точно не тянут. Это хорошо, даже очень: крохотный уголек сомнения все же продолжал тлеть в Сашкиной душе. Только не хватает ошибиться да своих положить! Командование-то, может, глаза и закроет, больно ситуация серьезная, но не хотелось бы с подобного службу начинать – как после с таким жить? Но не должно быть ошибки, никак не должно. Не похожи они на наших, точно не похожи. Эх, если б было время Залесского, суку, разговорить! Не вовремя эти пятеро появились, ой не вовремя…
Не дойдя до позиции Гулькина метров тридцати, идущий в авангарде внезапно замер на месте. Оглянувшись, он подал знак подойти тому, кто шел следом. Александр, несмотря на трескучий мороз, ощутил, как лоб мгновенно покрылся испариной: что еще за хрень? Почему остановились? Неужели что-то заподозрили? Похоже, нет: воткнув в снег лыжные палки, тот стянул рукавицы и, вытащив из-за пазухи карту, принялся изучать, о чем-то переговариваясь с подошедшим. Да и ведут себя оба абсолютно спокойно, даже не подумав изготовить к бою оружие. Интересно, в чем суть разговора? Жаль, на таком расстоянии все равно ничего не услышишь, как ни старайся. Но спорят достаточно жарко – второй даже руками несколько раз взмахнул, что-то доказывая оппоненту. Остальные спокойно ждут на месте, один, вон, закурил даже. Все, договорились – ведущий убрал карту и хлопнул товарища по плечу. Сейчас тронутся…

Глава 15

Калининский район, лесной массив. Декабрь 1941 года 

Не угадал: продолжать движение группа не собиралась, остановившись на привал. «Вот же, блин, нашли время! С другой стороны, может, так даже и лучше, пусть немного расслабятся, проще взять будет. Надеюсь, они хоть костер разводить не собираются?»
Костер незнакомцы разводить не собирались. Случилось нечто иное – тот, что разговаривал с командиром, как Гулькин мысленно обозначил человека с картой, вдруг двинулся в его сторону. В первую секунду Александр напрягся, готовясь к любым неожиданностям… а в следующую – напрягся еще больше: противник, судя по всему, собирался банально оправиться, по закону подлости выбрав для этого именно те заросли, где укрылся осназовец. Мозг резануло явным несоответствием – к чему топать так далеко, своих стесняется, что ли? Поближе места найти не мог? Прикрыв ствол автомата рукавом маскировочного халата, уткнулся в снег, продолжая наблюдать сквозь узкую щель между настом и краем капюшона. Если заметит, успеет отреагировать и уложить врага, прежде чем тот поднимет тревогу.
Пронесло: не дойдя до Сашкиного укрытия метров пяти, незнакомец остановился, расстегнул полушубок и, повозившись с ширинкой, справил малую нужду на комель ближайшего дерева. Гулькин криво ухмыльнулся: то еще удовольствие на таком морозе-то! А вот он затем сделал то, ради чего, похоже, и отходил подальше. Воровато оглянувшись на остальных, вытащил из внутреннего кармана непривычного вида плоскую прямоугольную фляжку и надолго присосался к горлышку. Отдышавшись – судя по всему, внутри была отнюдь не вода, – закрутил крышечку и спрятал емкость обратно. Застегиваясь, глухо пробормотал под нос:
– Значит, как раньше, так мы все равные, все господа офицеры, а как сейчас – так извольте выполнять приказ? А не пойти ли тебе куда подальше? Ишь, раскомандовался, власть почуяв, как германцы позволили…
«Господа офицеры , значит? – задумчиво хмыкнул Александр. – Извольте выполнять ? Интересненько. Даже очень. Что ж, похоже, нет никакой ошибки – точно не наши. Такие же, как и Залесский, или кто он там на самом деле. Да и фляжечка интересная, видал такую у одного пленного немца. Ихние офицеры в подобные обычно коньяк наливают, а этот, небось, чего попроще, но сам факт».
В следующий миг Гулькин зло осадил себя:
«Не о том думаешь, дурак! Сплоченности среди них нет, вот что главное! Приказы старшего по званию оспариваются. Пусть пока и про себя, но оспариваются. Да и фраза про немцев не случайная: судя по всему, отношение к нынешним хозяевам тоже различное. А почему? Да потому, что собирали группу в спешке, как товарищ «Первый» и предупреждал, вот почему! Судя по возрасту, как минимум двое из них вполне могут оказаться бывшими белыми офицерами, например, вот этот самый и тот, что с картой. Остальные? Да кем угодно! Хоть юнкера какие, хоть перебежчики (что вряд ли, сам же решил, что возраст не соответствует) или завербованные – мало ли за границей всяких эмигрантов и прочей шушеры? И идейных, которые до самого конца пойдут, и просто принявших ошибочное решение. Кто хотел, еще в тридцатые на Родину вернулся; многие и посейчас в Красной Армии служат, честно с фашистами сражаются. Да хоть тех же инструкторов из их лагеря вспомнить! Ну, а кто не захотел или побоялся? Вот тех-то как раз сейчас в наш тыл и забрасывают. Русский язык знают, с местными реалиями более-менее знакомы, надежные документы им в абвере справили, денег дали. Поди отличи! Разве что только случайно, вот как сейчас вышло. Интересно, конечно, по какому поводу они со старшим группы поспорили, но как теперь узнаешь? Никак, скорее всего…»
Поддернув на плече винтовочный ремень, незнакомец двинулся прочь, размеренно двигая лыжами. Проводив взглядом его спину, Гулькин расслабленно выдохнул. Что ж, как бы то ни было, спасибо тебе: жгущий душу уголек погас. Больше никаких сомнений не осталось – перед ним именно враги. По-хорошему, взять бы их живьем да доставить командованию, пусть и не слишком целыми, но способными отвечать на вопросы, поскольку каждый из них – ценный источник информации, но… Но их слишком хорошо учили трезво оценивать шансы на успех. В любой ситуации. Если не положить всех сразу, могут разбежаться – лес кругом – и что тогда, следом за ними по буреломам бегать? Так еще неизвестно, кто кого в итоге перехитрит да перестреляет… Нет, нереально.
Одно плохо: операцию-то они с ребятами планировали из расчета, что захватят врагов на марше, когда те будут двигаться один за другим. А сейчас они расселись – двое на торчащем из снега стволе поваленной бурей сосны, остальные – просто под деревьями, устало привалившись спинами к комлям. Как теперь цели разбирать? Тот же Максимов, к примеру, должен был взять на себя первую двойку, командира и любителя тайком к фляжке приложиться. Но нынче один под деревом сидит, а другой совсем в противоположной стороне. И между ними еще двое. Понятно, что Серега в любом случае станет до последнего «своих» контролировать, поскольку крайнего приказа никто не отменял, но как бы накладок не вышло. Проблема, однако… Хорошо, хоть нападения они не ожидают, оружие наготове не держат. Пулемет и винтовки прислонены к деревьям, автоматчики спокойно забросили «ППД» за спину – в теплой одежде да в рукавицах так сразу в боевое положение не перехватишь.
Но как быть с мужиками? Ладно, Карпышев недалеко, можно по-быстрому сползать, перекинуться парой фраз – вряд ли эти «господа офицеры» тут на пять минут расположились, минимум на десять-пятнадцать, а то и дольше. А с Серегой как быть? Максимова про изменение планов никак не предупредишь, он как раз по ту сторону, причем ближе всех к противнику. В принципе, если они с Витькой начнут работать не по первоначальному плану, должен догадаться, должен. Обязан! Ну, и какой вариант выбрать? Ждать, пока отдохнут и продолжат движение, стрелять прямо сейчас – или попытаться все переиграть?
Гулькин в который раз прикинул диспозицию. Хм, а ведь с этим привалом совсем иначе все вытанцовывается! Диверсанты у них с Карпышевым на прицеле, как и у Сереги. Если и на самом деле сначала долбануть очередью над головами и предложить бросить оружие, может и получиться. Ну, а коль нет, тогда уж лупить на поражение по всем, кто дернется. Три автомата – это все-таки три автомата. В принципе, план ничуть не хуже прошлого: с той разницей, что оставляет небольшой шанс захватить пару человек живыми. «Небольшой» – поскольку Сашка был абсолютно убежден, что сдаваться они не станут. Все, хватит время терять, ползем к Витьке «на посоветоваться», пока у товарища окончательно нервы не сдали – небось, измучился весь, не понимая, отчего командир атаку не начинает…

Пора, пожалуй. Ошибся он, принимая именно такое решение, не ошибся – будущее покажет. И родное командование, которое или наградит, или накажет. Огонь! Гулькин приподнял ствол автомата так, чтобы первые выстрелы прошлись по деревьям над самыми головами сидящих, и плавно потянул спусковой крючок. ТА-ДА-ДА-ДАХ! Пули звонко защелкали по заиндевелым стволам, на головы не ожидающего нападения противника полетела выбитая щепа, горячие гильзы канули в снег, проплавляя его до самой земли. Следом раздалась еще одна очередь, выпущенная Карпышевым. На этот раз осназовец бил ниже, поднимая снежные фонтанчики в метре от ног.
– Вы окружены! Бросить оружие, лицом в снег! Иначе будете уничтожены на месте! – Сашка едва голос не сорвал, выкрикивая все это. И дал еще одну недлинную очередь, снова поверх голов.
В следующий миг все пришло в движение. Командир диверсионной группы просто перевалился спиной вперед через упавшую сосну, укрываясь за массивным стволом. О том, что при этом он продолжал оставаться в прицеле у Максимова, он, понятное дело, знать не мог. Серега же, молодчага, верно истолковал происходящее и затаился, до срока не демаскируя свою позицию. Любитель алкоголя, наоборот, вскочил на ноги, дернувшись было к прислоненной к дереву винтовке… и в следующую секунду сделал то, чего Сашка никак не ожидал: судорожно оглянувшись из стороны в сторону, он вдруг упал на колени, прикрыв голову руками, и заорал:
– Не стреляйте, сдаюсь!
Третий – тот, кого Гулькин окрестил «пулеметчиком», – ухватил оружие за кожух и залег неподалеку, лихорадочно возясь в снегу. «МГ к бою готовит, – отстраненно подумал Александр. – Плохо. Пусть он нас пока и не видит, пулемет – всегда пулемет. Прижмет огнем – будет плохо. Валить нужно. Ну же, Макс?»
Словно услышав его мысль, со стороны позиции Максимова коротко протарахтел автомат, и противник, пару раз дернувшись, уткнулся в снег. Вряд ли живым – так и не получив другого приказа, Серега бил на поражение.
Остальные двое подчинились базовому инстинкту, доставшемуся человеку с древнейших времен: «Опасность – беги». Первый, винтовка которого так и осталась стоять под деревом, просто рванул в сторону зарослей. Напрасно – снова ударил «дегтярев», и диверсант, не добежав до ближайших кустов метров пяти, крутнулся на месте, кулем осев в снег.
Второй оказался более опытным или расторопным, пробежав несколько метров, упал и перекатился в сторону, ухитрившись перебросить под руку автомат. На том месте, где он только что находился, скрестились сразу две очереди, Максимова и Карпышева. Но пули лишь разбросали снег – противника там уже не было. В сторону осназовцев запульсировали неяркие вспышки дульного пламени. Пока не особо прицельно, враг попросту не знал, куда именно стрелять. Одновременно над упавшей сосной осторожно приподнялся дульный кожух второго автомата – «командир» тоже решил вступить в бой. Грохотнула еще одна неприцельная, поверх ствола, очередь.
«Завалят этого, который сам сдался, – мелькнула краем сознания мысль. – А он явно молчать не собирается. Прикрыть нужно».
– Витька, давай! – заорал Гулькин, окончательно срывая голос. Перекатившись на метр в сторону, он привстал, готовясь к стрельбе. Очередь Карпышева выбила снежные фонтанчики перед лицом лежащего автоматчика; Сашка же, вскинув «ППД», долбанул по прячущемуся за деревом «командиру». Раскидывая снег, пули выбили кусочки гнилой коры, заставляя того укрыться. Боковым зрением Сашка заметил, как сдавшийся диверсант боком заваливается в снег – то ли сам догадался не торчать на открытом месте, то ли попали в него. Хотя падает мягко, скорее, живой пока…
Опять протарахтел автомат Максимова, который единственный из всех видел «командира». Пули ударили в дерево, подбросили перемешанный со щепой снег, в грохоте выстрелов потонул короткий сдавленный вскрик. Похоже, конец диверсу. А что было делать? Обидно, конечно, ну да ничего, переживем. Последний оставшийся в живых выстрелил еще несколько раз – отчего-то одиночными – и отбросил оружие в сторону. То ли патроны закончились, то ли заклинило на морозе. Приподнявшись, зло ощерился и вытащил из-за пазухи гранату. Самую обычную «РГ-33» без осколочной рубашки.
– Живым не возьмете, сволочи! Ну, кто там смелый? Подходи!
«Ну и дурак, – устало подумал Гулькин, чуть смещая ствол. Палец на ощупь передвинул флажок переводчика. – Про предохранитель забыл, что ли? Или так за пазухой взведенной и таскал?»
БАХ! – одиночный выстрел перебил кисть у основания лучезапястного сустава. Граната плюхнулась в снег. А раненый, перехватив простреленную руку здоровой, коротко завыл, раскачиваясь из стороны в сторону:
– С-суки! Ненавижу…
Подскочивший сзади Максимов несильно пихнул его прикладом, опрокидывая ничком, лицом в рыхлый снег, и придавил валенком спину:
– Командир, можно! Вроде все. Кончились пострелушки…
Захваченных живыми диверсантов оказалось не двое, как предполагал Гулькин, а целых трое: «командир» группы тоже уцелел. Максимов, верно оценив ценность возможного пленного, аккуратно прострелил тому правую руку и левое бедро. Оба ранения сквозные, если вовремя перебинтовать, то не смертельно. А до заражения еще дожить нужно, ага. Еще одна пуля тоже нашла свою цель, угодив, скажем так, пониже спины. Овчинный полушубок и ватные штаны существенно снизили пробивную способность, и она намертво застряла в ягодичной мышце. Для жизни абсолютно не опасно, но весьма болезненно, особенно при движении. Противник попытался застрелиться (или, возможно, собирался отстреливаться до последнего, кто ж его разберет?) и даже успел вытащить из-под одежды револьвер, но действовать левой рукой ему было непривычно, и вовремя подскочивший Александр просто выкрутил оружие из его пальцев.
Наскоро оказав раненым помощь – владелец фляжки, как выяснилось, вовсе не пострадал, вовремя завалившись в снег, – Гулькин приказал продолжить движение. Перед тем, разумеется, тщательно обыскав тела погибших и собрав оружие. Осмотренные трупы прикопали в снегу, отметив на карте место и оставив условный знак на стволе ближайшего дерева: по уму, их должны будут эвакуировать бойцы встречающей группы. Поскольку, если не заберут, лесное зверье с ними по-своему расправится…
Правда, возник вопрос, как быть с транспортом: троих дряхлая лошадка вряд ли бы потянула. Поколебавшись, Сашка сдернул с лежащего в розвальнях Залесского выделенный дедом драный овечий тулуп:
– Подъем, уж отдохнул, поди. Дальше придется ножками.
– Я тяжелораненый, – угрюмо буркнул тот, косясь на пленных. Кто это такие, он, нужно полагать, прекрасно понял, но изо всех сил делал вид, что происходящее его не интересует. – У меня сильный жар. Сдохну по дороге – с тебя твое же командование голову-то и снимет.
– Вот и охладишься малехо, не так и далеко идти осталось. Ничего с твоей рукой не станется. А с моим командованием я уж как-нибудь сам разберусь. Вылезай, сказал, или помочь?
– Сам справлюсь, – зло ощерился тот. – А если не пойду, как поступишь, а, комиссар? На месте пристрелишь, как у вас принято?
– Пойдешь, никуда не денешься, – равнодушно пожал плечами Гулькин, отступая назад и кладя руку на висящий на груди автомат. – А заартачишься – придется маленько поучить уму-разуму. Для жизни не опасно, но больно. Оно тебе нужно? Костя, ноги ему развяжи да помоги встать. Пусть за санками топает, а ты следом.
Спорить и дальше диверсант не стал, с помощью Паршина выбравшись из саней. Судя по нездоровому румянцу на небритых щеках, его и на самом деле немного лихорадило, но иного выхода не было. Не тащить же раненого «командира» на руках? Эдак они до точки встречи и за сутки не добредут.
Оглядев увеличившийся в числе «отряд», большая часть которого едва стояла на ногах, Александр с трудом подавил тяжелый вздох («целое отделение калечных на мою голову, мать вашу!») и отдал приказ начать движение…

* * *

В расположении царила неразбериха – фронт снова пришел в движение. Часть войск 31-й армии спешно разворачивалась, чтобы окружить немецкую группировку в Калинине и освободить город, до полного взятия которого, насколько понимал Гулькин, оставались буквально считаные дни. Как только удастся перерезать Волоколамское шоссе, судьба удерживающих город фрицев окажется решена окончательно. Либо попасть в окружение, либо спешно драпать по единственному оставшемуся пути отхода направлением на Старицу. Дорогу на которую с переменным успехом атакуют части «соседа», 29-й армии. Кроме того, 30-я армия вот-вот выйдет к реке Ламе, нависнув над гитлеровскими тылами, что только ускорит отступление. Ну, или попадание в «котел». Сопротивлялись фрицы отчаянно, бои шли кровопролитные, нашим войскам не хватало техники, а порой и боеприпасов, но уже никто не сомневался в будущей победе. А уж там и дальше давить станем, в Ржевском направлении, например.
Следом, так и не успев толком обжиться на новом месте, выдвигались и контрразведчики.
Поэтому встретиться с Горюновым Сашке удалось только ближе к обеду. Собственно, он насчет этого не особенно и переживал – дел и без того хватало. Сдать задержанных, отправить в госпиталь раненых, двое из которых являлись теми же самыми задержанными и требовали постоянной охраны, пристроить ополченцев, оприходовать их оружие, отчитаться по найденным в самолете документам и т. д. Хорошо, хоть подробный рапорт пока писать не заставили, ограничившись коротким докладом замначальнику особотдела. Хотя с трофейными документами пришлось повозиться, поскольку принимали их по описи, а о том, что именно находилось в доставленных вещмешках, Александр имел самое примерное представление. Так что вызов к капитану Сашка воспринял скорее с облегчением, попутно удивившись тому, как быстро пролетело время. Вот бы еще и накопившаяся усталость тоже куда-нибудь того, улетела…
Дмитрий Иванович дожидался его в знакомой избе. Правда, печь в этот раз не топилась – сегодня ее вовсе не разжигали, но в помещении было достаточно тепло. Выглядел капитан госбезопасности ничуть не более отдохнувшим, чем в прошлую встречу: если и спал, то определенно недолго и урывками. Впрочем, ему, судя по всему, было не привыкать к подобному графику. Махнув рукой на попытку представиться по всей форме, кивнул на знакомый табурет:
– Присаживайся, Александр Викторович. Сегодня чаю не предлагаю, поскольку сам видишь, времени нет. Знаю, что устал, но отдохнуть сейчас вряд ли получится, так что не обессудь. Подробнее попозже поговорим, вопросов у меня к тебе порядочно накопилось. Пока только одно могу сказать – ох, и удачливый ты, пограничник! Прибыл с пленными летчиками, на первом же задании вражеских диверсов повязал… притягиваешь ты их, что ли? У меня ребята куда поопытней вас порой сутками по тылам шляются – и пустыми возвращаются. А ты – с места в карьер. И бойцы твои тоже. Может, у тебя метод какой секретный есть, как противника приманить? Поделишься?
– Виноват… – пробормотал сбитый с толку Александр, прежде чем догадался, что начальник попросту шутит. – Какой еще метод, просто совпало так.
Насладившись видом ошарашенного подчиненного, Горюнов усмехнулся:
– Шучу, понятно. Относительно последнего. Насчет остального – говорил совершенно серьезно. Везучий ты, такое и в нашем деле порой случается. Редко, но бывает. Пожалуй, не стану вашу группу дробить, работайте и дальше вместе. Может, и зря я давеча сетовал, что мне вас, а не следаков прислали? Вон как этого связника расколол, молодец! Какой-никакой, а опыт. Еще и диверсантов взял, и документы нашел и в целости доставил. Тут, брат, уже не медалью пахнет, а как бы не орденом! По совокупности заслуг, так сказать, считая вместе с захваченными пилотами.
– Расколоть-то расколол, да вот потом едва не упустил. Спасибо деду, помог. Нет, мы б и сами справились, никуда бы этот гад не делся, просто так быстрее вышло. Ну, а насчет остальной группы? Так мы на них, если уж начистоту, случайно наткнулись. Или они на нас? Дорога-то там одна, лес кругом. Скорее всего, никак мимо друг друга б не прошли, – проигнорировав упоминание о наградах, ответил Александр.
Горюнов пожал плечами:
– Не спорю, тут тебе виднее. А вот, кстати, насчет деда – как там его, Добруш? Довольно странная фамилия для этих мест, ну да ладно, разберемся. Честно скажу, сильно он меня заинтересовал, так что расскажи-ка о нем коротко. Интересный персонаж , даже очень, глядишь, пригодится еще. И данные его подробненько запиши, как на новое место прибудем, проверим, не приврал ли, не скрыл ли чего.
Мельком взглянув на наручные часы, капитан раздраженно поморщился:
– Да что ж за беда-то такая? Время так и летит! Давай, Саша, излагай, кратко и по существу. Сначала про него, затем свои наблюдения по поводу диверсантов. Сразу скажу: я про эту группу ни сном ни духом, как снег на голову свалились. А сколько еще подобных по окрестностям бродит?.. Начинай, десять минут на все про все.
– Есть, – коротко кивнул Гулькин. – Добруш Степан Фомич. Одна тыща восемьсот восемьдесят второго года рождения. Ветеран империалистической и Гражданской, до двадцать пятого года – стрелок частей особого назначения, дослужился до младшего командира. С его слов, перед тем как на гражданку по ранению комиссовали, взводом командовал. Большевик со стажем, имеет наградное оружие. Поначалу работал под эдакого простачка из глухой деревушки, разговаривал соответствующим образом, однако сразу потребовал предъявить документы. И только после этого сообщил, что заподозрил прибывших в Еремеевку ополченцев в том, что они не те, за кого себя выдают, из-за чего и послал супругу в район с сообщением…
– Погоди, – остановил рассказ Дмитрий Иванович. – Насчет того, что две войны прошел, – ты подтверждение видел? Или тоже с его слов?
– Ну… – замялся Александр, припоминая. – Сложно сказать. Солдатского «Георгия» видел, разрешение на «наган», партбилет. Остальное именно так, с его слов.
– Понятно, дальше. Про службу в ЧОН дед когда рассказал?
– Уже после того, как диверсанта подстрелил. Тогда же и выражаться стал нормально, безо всяких этих «дык» да «стал быть». Представился по всей форме, про службу доложил. Заодно сообщил, что он этого «Залесского» сразу подозревал, «вашбродием» его назвал. Мол, насмотрелся в свое время на подобных.
– Вот даже как? Интересно, чего ж сразу-то не предупредил? – задумчиво хмыкнул Горюнов. И неожиданно добавил: – А почему он вообще решил вам помочь? Как думаешь?
Поколебавшись несколько мгновений, Сашка отвел взгляд, чуть смущенно сообщив:
– Сказал, что как знал, что сами не справимся. Типа, горячие мы да самоуверенные. Вот и решил помочь.
– Ничего себе самомнение у ветерана! – беззлобно рассмеялся капитан. – Ну, и чего засмущался, будто красна девица? Или я вас перехвалил? Да шучу я, шучу, не напрягайся. Добро, понял я тебя. Потом, как свободное время будет, все подробненько опишешь, проверим. А теперь давай про диверсантов излагай – что необычного заметил, кто такие, как действовали, как оцениваешь боевые навыки – не мне тебя учить, на что особое внимание обращать. Насколько я понял, как минимум несколько из них – бывшие белогвардейцы, так? Вот с этих и начни. Вы их там не перестреляли, часом?
– Никак нет. Командир группы и добровольно сдавшийся – точно из бывших. И возраст соответствует, и разговор, что они между собой вели. Третий, тот, что гранатой угрожал, – не уверен. Молод больно, разве что кадет какой или юнкер – не зря ж тот «господ офицеров» во множественном числе упомянул. Ну, а еще двоих уже не спросишь, положили мы их.
– Так, не части, Саш, по порядку давай. Это кто именно про господ офицеров говорил?
– Виноват. Сейчас расскажу…

Глава 16

Военный госпиталь N. Конец весны 1943 года 

Могучая плюха ударной волны впечатала Сашку в снег, щедро отходив по спине комьями выдранной взрывом мерзлой глины. Щеку оцарапала ледяная корочка проломленного наста, однако боли он даже не ощутил. Близко легло, мать-перемать! Глаза запорошило снежной пылью и дымом, ноздри забила тухлятина сгоревшего тротила. Не успел он прийти в себя, как рвануло еще раз: ТУ-Д-ДУМ! Почва мощно вздрогнула, короткой судорогой подкидывая тело; по спине, уже не ощущавшей ударов, снова замолотили комья, по твердости сравнимые с камнями. Беззвучно, словно в старом немом кино, рухнула перебитая у комля сосна, ломая сучья и обрушивая вниз слежавшуюся снеговую шапку. Дышать было нечем; повсюду, во всем мире, внезапно сузившемся до размеров больничной койки, осталась только эта тошнотворная вонь.
«Следующий – мой», – отстраненно подумал Гулькин, отчего-то не испытав вовсе никакого страха. Страх, равно как и все остальные чувства, остался где-то там, в прошлой жизни, которая закончилась с началом артобстрела. По самому краешку оглушенного сознания скользнула ленивая мысль – все повторяется. Подобное уже было меньше двух лет назад. Тогда, под падающими с выворачивающим душу воем немецкими минами у него тоже не осталось никаких эмоций и чувств. Все повторяется… Только тогда было лето, и ноздри забивала всепроникающая пыль, а сейчас – начало весны и снег. Одно только обидно: на этот раз перепахивающие землю осколочно-фугасные гранаты – наши.
Журчания нового снаряда осназовец не услышал: уши напрочь забило несуществующей в реальности ватой еще в самом начале обстрела. Не услышал, зато почувствовал. Всем, как говорится, естеством ощутил.
Тяжелый удар близкого разрыва. Разрывающий легкие екающий толчок перепада давления. Короткая резкая боль в перебитой осколком ноге. Темнота, где нет ни начала, ни конца…
Лейтенант оперативной группы СМЕРШа Александр Викторович Гулькин, сдавленно захрипев, в очередной раз родился заново и проснулся на скомканной, мокрой от пота госпитальной простыне…
Твою ж мать, снова! Да сколько ж можно-то?! Каждые несколько дней, с завидным постоянством – один и тот же сон-воспоминание. Поначалу он еще и орал как резаный, подсознательно пошире раскрывая рот и спасая от баротравмы барабанные перепонки, чем пугал медсестер и соседей по палате, но затем научился обходиться стоном или хрипом, вот как сейчас. И все равно неприятно.
Полежав несколько минут, успокаивая дыхание и зашедшееся в бешеном ритме сердце, Александр осторожно огляделся сквозь прищуренные веки. Вроде все в порядке, никого не разбудил. И то хлеб. Пятиместную палату, куда, как подозревал Гулькин, его положили по большому «блату» (в остальных помещалось куда больше раненых, а кое-кто и в коридорах располагался), заливал ровный свет раннего утра. Легкий ветерок лениво колыхал накрахмаленные занавески на окнах – уж вторая неделя пошла, как окончательно растеплелось, и окна перестали закрывать на ночь.
Соседи дрыхли по койкам, наслаждаясь последними минутами до побудки: поднимали в госпитале рано, в шесть уже начинались процедуры. Кому назначенный врачом укол, кому горсть таблеток, кому обработка раны, перевязка или физиопроцедуры, остальным – просто подъем, чтобы жизнь медом не казалась. Тем, кому никаких назначений не полагалось, в принципе, не запрещалось покемарить еще часок, но попробуй тут усни, когда по всем коридорам и палатам начинается ежеутренняя движуха! А спать фронтовой люд приучен чутко, не на гражданке, чай. Это там, на фронте, можно и под грохот канонады задрыхнуть, а здесь, в тылу, все наоборот. Эдакий парадокс…
Осторожно, чтобы не скрипнуть пружинами, присев на койке, Сашка с наслаждением пошевелил пальцами. Раненая нога уже с неделю не подводила хозяина – и перебитая кость срослась, как нужно, несмотря на сложный оскольчатый перелом, и пальцы работали нормально. Так что зря переживал, пронесло, не стал он инвалидом. И ногу не отняли, и на костыле до самой старости хромать не придется. Значит, не комиссуют; значит, скоро обратно на фронт, к ребятам! Поработать, конечно, придется: мышцы от долгого бездействия ослабли – «атрофировались», как по-научному обозвал это военврач, – так что нужны постоянные тренировки. Ну да ничего, дело наживное. Тем более, тренируется он каждый день – сбегает потихоньку в дальний угол окружающего госпиталь старого фруктового сада и разрабатывает ногу, потихоньку увеличивая нагрузки. Сначала просто ходил кругами, считая шаги, затем начал приседать, дойдя до десяти за раз. Еще неделя – и восстановится. Некогда ему тут разлеживаться, и без того кучу времени зазря потерял…
Ощутив, что мочевой пузырь настойчиво требует уделить ему внимание, Гулькин встал. Привычно поправил перекрученную постель, взбил и ровненько уложил пропотевшую подушку, ликвидируя видимые последствия очередного кошмара. Вроде все, никаких следов. А следы таким, как он, оставлять категорически нежелательно. Усмехнувшись собственным мыслям, прихватил с тумбочки баночку с зубным порошком, щетку и мыло в целлулоидной мыльнице, перекинул через плечо казенное вафельное полотенце с размытым лиловым штампом в углу и двинул к выходу. Первые несколько метров до двери в коридор он еще заметно хромал, припадая на выздоравливающую ногу, но с каждым новым шагом утренняя скованность проходила, и движения давались все проще и проще. Отлично, выздоравливаем! Ура, товарищи!
В дверях столкнулся с медсестрой Оленькой – юным созданием лет восемнадцати от роду, в которую было тайно влюблено народонаселение всех близлежащих палат. Некоторые, к слову, пытались сделать тайное явным. С разочарованием убеждаясь, что Оленька не только способна постоять за себя, но и внушить ухажерам, что понятие субординации и прочей дисциплины для нее не пустой звук и обязательно к исполнению. Обламывались, проще говоря. Сашка на подобном не погорел – сначала не до того было, едва на костылях до санузла добредал, с тремя остановками на передохнуть, а после вовремя раскусил, что к чему. Живущая при госпитале вместе с матерью, работавшей здесь же санитаркой, медсестричка, по слухам, имела жениха, воюющего где-то на фронте, и делать глупостей никому не позволяла. Причем к начальству с жалобами не бегала, несмотря на юный возраст, справляясь с проблемами самостоятельно. Так что Гулькин, за два военных года порядком оголодавший в отношении противоположного пола, сразу сказал себе решительное «стоп». А пару раз, несмотря на раненую ногу и контузию, даже переговорил в курилке с особо ретивыми «женихами». Поговорил – в смысле именно что словами, без рукоприкладства. Оленька об этом, к счастью, не узнала – только этого не хватало…
– Доброе утро, товарищ лейтенант, – приветливо улыбнулась девушка, кокетливо поправив выбившуюся из-под медицинской шапочки челку. – Снова первым проснулись? Позволите?
– Конечно, красавица. – Сашка галантно отступил в сторону, помогая вкатить в палату скрипучую больничную тележку со шприцами в никелированных лотках, перевязочным материалом, разложенными по отдельным коробочкам таблетками и прочим медицинским добром. – Разрешите идти, товарищ самый главный военврач?
– Ступайте, только долго не ходите. Витамины ждут. Оставлю на тумбочке. – Поколебавшись мгновение, заговорщицким шепотом спросила: – Что, снова кошмар приснился? Опять под артналетом побывали?
– Было дело, – пожав плечами, не стал спорить Гулькин. – Привык уже, нормально все, Оленька. Вроде никого не разбудил – и то дело. Как дежурство?
– Привыкла уже, нормально все, – с улыбкой вернула девушка его же фразу. – Про витамины не забудьте, товарищ лейтенант. И физиопроцедуры не прогуливайте, пожалуйста, особенно массаж. Поймите, это для вашей же пользы! Иван Палыч – прекрасный массажист, а вам мышцы нужно разрабатывать. Кстати, ногу сильно не перегружайте, очень прошу. Вы, конечно, контрразведчик, да только про ваши занятия в парке главврач давно знает. Пока молчит, но просил присматривать. Вы уж меня не подводите.
– Будет исполнено в точности, – шутливо раскланявшись, Гулькин выскользнул в коридор. Задумчиво хмыкнул – вот оно, значит, как? Главный врач в курсе, а он об этом ни сном ни духом. Хорош особист, нечего сказать, ага…
Прикрывая дверь, услышал за спиной привычное:
– Доброе утро, товарищи ранбольные! Подъем, просыпаемся, утренние процедуры…

* * *

Закончив с утренним туалетом и ежедневными процедурами, надоевшими хуже горькой редьки, Гулькин, убедившись, что ушел незамеченным, уединился в глухом уголке парка. Сначала сделал несколько обязательных кругов быстрым шагом, разогревая мышцы, затем немного побегал и перешел к гимнастике. Приседания – отдых – укороченный гимнастический комплекс для верхних конечностей – отдых – еще десять приседаний. Нога вела себя все лучше и лучше. Значит, недолго осталось, никуда не денутся, скоро выпишут! Отыскав в дупле старой груши слегка заржавленный штык от «СВТ» (нашел под госпитальным забором еще в один из первых дней – то ли с прошлого года тут валялся, то ли кто-то из раненых припрятал да забыл), отработал серию бросков из разных положений. Клинок послушно впивался в измочаленную кору. Нормально, навыки не забыл, попадает в точности туда, куда нужно. И тут полный порядок.
Полсотни раз отжавшись от одуряюще пахнущей весной  земли, Александр перекатился на спину и расслабился, закинув руки за голову. Не положено, конечно, если кто заметит, тут же к главврачу потянут: мол, нарушение режима, простудитесь. Но как не поваляться в молодой траве, вымахавшей уже на добрую ладонь? Да и с чего б ему простужаться, уж май месяц на дворе! Лето скоро… третье военное лето. Позади и битва под Москвой, и Сталинград. Хоть немец пока еще силен, все равно победа скоро. Выдохся он, гад фашистский, выдохся. Еще совсем немного надавить – и сломается. Меж ранеными уже давно слухи ходят, что летом большое наступление будет. Наше, в смысле, наступление. И слухам этим Сашка, несмотря на профессиональную недоверчивость с прочей подозрительностью, склонен верить практически на все сто процентов. Давно уже все к этому идет. Потрепали фрица, ослабили, силы поднакопили – пора б и назад гнать… Эх, скорее бы на фронт, мужики, поди, заждались! Костя Паршин, Серега Максимов, Витька Карпышев…
Вспомнив о последнем, Александр тяжело вздохнул. Ох, Витька, Витька, как же ты так, братишка?..

Район Ржевско-Вяземского выступа. Март 1943 года 

Подтаявший за день ноздреватый снег за ночь прихватило морозом. Лыжи с хрустом продавливали шершавый, словно наждачная бумага, наст и шли туго, замедляя и без того не слишком быстрый темп движения. Двое пленных тоже скорости не добавляли, поскольку двигались с двойной нагрузкой. Привалов больше не делали – до рассвета оставалось всего ничего, и за это время нужно было кровь из носу проскочить передок и выйти к своим.
Как они ухитрились оказаться за линией фронта? Отдельная история, на войне и не такое случается. Линия фронта вовсе не всегда обозначена траншеями, минными полями и заградительными сооружениями. Особенно в незнакомом лесу. А свериться с картой не всегда есть возможность – да и смысл, ежели на ней нанесена в лучшем случае вчерашняя обстановка? Вот и они, преследуя немецкую разведгруппу, и сами не заметили, как оказались «на той стороне». Фрицы, скорее всего, тоже. Четверо диверсов просто всеми силами пытались оторваться от невесть откуда появившихся русских, не особо разбирая, в каком именно направлении они движутся.
Погоня закончилась тем, что с дороги сбились и первые, и вторые. В конце концов немцы решили устроить засаду и обрубить надоевший «хвост». Гулькин, уже давненько ожидавший от противника чего-то подобного (окажись он на их месте, давно бы уже так и поступил), на уловку не повелся, результатом чего стал быстротечный бой с результатом отнюдь не в пользу первых. Обойдя засаду с флангов, осназовцы положили пару фрицев на месте и еще двоих захватили живыми и практически целыми. Практически – поскольку одного прилично приложило близким разрывом гранаты (без осколочной рубашки, ясное дело).
Кое-как привязавшись к местности, двинулись в обратном направлении, попутно внезапно и выяснив, что ухитрились забраться в немецкий тыл. Связаться со своими возможности не имелось: рацию они с собой не брали, планируя обернуться максимум за сутки. А фашистский «funk» разбило шальной пулей до состояния полной неремонтопригодности, и радиостанцию пришлось бросить, для гарантии доломав прикладами. Навьючив на пленных пожитки и оружие погибших камрадов, двинулись в обратном направлении. Планируя к рассвету оказаться у своих. И почти дошли…
– Слышь, командир, – выдохнул в Сашкину спину догнавший его Карпышев. – Давай все же хоть на пяток минут притормозим. Пленные совсем сдулись, едва бредут, особенно контуженный. Пусть передохнут, все равно мы тех фрицев, что на опушке окопались, уже всяко обошли. Как думаешь?
– Ну, давай, – нехотя согласился Гулькин, которому отчего-то категорически не хотелось останавливаться. Но товарищ прав, загонят пленных – и что дальше делать? На себе переть? С грузом да по такому снегу? Сворачиваем вон туда, видишь, вроде овражек какой. Там и пересидим минуток с десять. Но не больше, вот-вот светать начнет. Ступайте следом, я первый.
– Принял, – Виктор легонько хлопнул его по плечу, возвращаясь к основной группе.
Передохнув в крохотном распадке и заставив пленных сделать по несколько глотков шнапса, у них же и затрофеенного, собрались двигаться дальше. Но не успели: в морозном предутреннем воздухе курлыкнул первый снаряд, и метрах в пятидесяти вздыбился могучий куст разрыва.
Не теряя ни мгновения, Гулькин рывком поднял ближайшего гитлеровца за лямки ранца и пихнул вперед, свирепо заорав по-немецки:
– Vorwärts! Sie wollen leben – Lauf! Verschieben oder Tod! Schneller! Мужики, давай обратно, в лес! Укроемся под деревьями! Рассыпались, толпой не бежать! Лыжи бросить!
Остальную часть фразы он проорал исключительно на русском командном, помянув и женщин легкого поведения в крайне интересных положениях, и всем известную мать, и отдых, из-за которого они потеряли добрых десять минут, и неведомых артиллеристов, которым именно сейчас приспичило перемешивать с землей немецкие позиции…
Фрицы оказались понятливыми – ломанулись вперед так, что едва угонишься. Перли по снегу, что те аэросани. То ли Сашкиных матов испугались, то ли жить хотели аж до усрачки, пусть даже и в страшном русском плену. Да еще и ранцы с разряженным оружием не бросили, поскольку приказа такого не получили. Осназовцы рванули следом, спеша укрыться в лесу. А советские гаубицы, судя по ощущениям, калибром как минимум в сто двадцать два мэмэ, продолжали гвоздить квадратно-гнездовым, нащупывая цели. Пока еще не слишком часто, просто пристреливаясь.
«А вот когда беглым накроют – тогда все, пиши пропало, – автоматически подумал Гулькин. – Да твою ж мать, как обидно-то! Совсем немного не успели, самую капельку. Под своими снарядами лягут – и не узнает ведь никто, запишут в пропавшие без вести – и привет. А ведь не хотел останавливаться, зудело что-то в груди, царапало. Как чуял!»
ТУ-ДУМ! – очередной снаряд ударил метрах в двадцати по ходу движения. Падая, Александр успел пихнуть в спину ближайшего пленного, заваливая того в снег. Второй фриц внезапно запаниковал, видимо, впервые попав под артобстрел. Или недавняя контузия так сказалась? Бросив вещи и оружие, плюхнулся на колени и, закрыв голову руками, истошно завыл, раскачиваясь из стороны в сторону. Оказавшийся ближе всех Карпышев рванулся к нему, опрокидывая на землю и падая рядом. И тут же обоих скрыл пронизанный коротким огненным всполохом куст взрыва. Над головой протяжно пропел осколок, заставляя Гулькина уткнуться ничком, следом прошла, запорашивая спину снегом, ударная волна. Было ли это прямое попадание или осколочная граната ударила в нескольких метрах от людей, Сашка так и не понял. Но никто из двоих после разрыва не поднялся. А разбираться времени не осталось.
Боковым зрением отметив, что Максимов с Паршиным еще живы и со всей возможной скоростью несутся к деревьям, он подхватил «своего» фрица и тоже погнал к лесу. Всего метров тридцать осталось, пустяки… Но убежать удалось недалеко – новый взрыв разбросал их, словно тряпичные куклы. Последним, что еще успел заметить осназовец, прежде чем на секунду потерял сознание, было то, что падал пленный плохо , словно внезапно сломавшись в поясе. Самого его, сорвав со спины вещмешок, протащило по насту несколько метров, едва не впечатав боком в комель старой сосны. Еще полметра – и совсем бы кисло стало, как минимум ребра переломало.
Придя в себя, Александр нащупал автомат, отчего-то оказавшийся под коленями, приподнялся на локтях и огляделся. Отброшенного взрывом немца он не видел, только взрыхленный снег, серый от копоти, да торчащую из-под него ребристую подошву ботинка. Убило, что ли? Все равно нужно проверить, вдруг еще жив. Обидно пустыми возвращаться, непрофессионально как-то…
С трудом заняв горизонтальное положение, попытался забросить на плечо автоматный ремень, не сразу поняв, что тот перебит осколком. Голова кружилась, из носа текло, согревая губы и подбородок, что-то липкое и теплое. Мысли скакали стреляными гильзами, соскальзывая с одной на другую, и не позволяли собраться. Пленный, которого нужно оттащить в лес, Витька Карпышев, артиллеристы, машущий рукой и что-то кричащий Костя, темные проплешины гари на снегу, новый автоматный ремень – этот уже никуда не годен, как ножом срезало, в аккурат у антабки, сизый дым над уродливой кляксой воронки, поваленное дерево с расщепленным стволом, снова Паршин, зачем-то бегущий в его сторону, пропавший вещмешок… Так, все, нужно успокоиться! Соберись, подумаешь, контузия, впервые в жизни, что ли? Сейчас, вот уже прямо сейчас он возьмет себя в руки, и все будет хорошо…
Могучая плюха ударной волны нового взрыва опрокинула и впечатала Сашку в снег, щедро отходив по спине комьями мерзлой глины. И, как порой и бывает на войне, это неожиданно привело его в чувство. Впрочем, совсем ненадолго…

* * *

– Да что ж вы такое делаете-то, товарищ лейтенант?! – знакомый голос выдернул Гулькина из нежданно-негаданно нахлынувших грустных воспоминаний. Елки-палки, ну он дает – едва не задремал, пригревшись на солнышке! Даже не заметил, как Оленька подошла: хорош контрразведчик, нечего сказать! Совсем от этой тыловой жизни расслабился, хватку потерял…
Рывком сев, Александр уставился на застывшую в паре метров девушку. Выглядевшую, нужно признать, весьма решительно: руки уперты в бока, лицо раскраснелось от праведного гнева, из-под медицинской шапочки выбивается непокорная русая челка. На несколько секунд он откровенно залюбовался, хоть ситуация к подобному определенно не располагала. Ох, хороша, даже жаль немного, что жених имеется! Так бы и влюбился! Вот честное слово, взял бы – и влюбился, ей-ей! Приударил, как говорится…
– Ну, как вам не стыдно, разве можно так? – продолжила Ольга уже без прежнего возмущения в голосе. – Вам только воспаления легких не хватает! Вставайте немедленно и марш в палату! Мало того, что режим нарушаете, еще и антисанитарию разводите. Здесь лечебное учреждение, а не передовая. А еще командир, фронтовик, в особом отделе служите. Вот доложу врачу, будете знать!
– Виноват, – смущенно произнес осназовец, торопливо поднимаясь на ноги и тщательно охлопывая госпитальную пижаму, словно это могло избавить ее от микробов. А девушка, между прочим, кругом права: санэпидрежим нарушать вовсе последнее дело, в госпитале и без того инфекции хватает. Тьфу ты, стыдобища какая… –  Только не нужно никому говорить, хорошо? Больше не повторится, слово офицера. Договорились? А пижаму мне сегодня все одно на смену сдавать, еще вчера предупреждали.
– Ладно уж, что с вами делать, – смягчилась медсестра, с трудом пряча улыбку. – Ишь, как покраснели, видать, и на самом деле стыдно. Но только в последний раз, вы обещали! Как нога?
– Да нормально, Оленька, честное слово! По утрам еще чуток прихрамываю, но как расхожусь – как новенькая! – излишне оптимистично заявил Сашка, скосив глаза на так и торчащий из ствола груши штык. Блин, совсем забыл! Может, не заметит?
Заметила, проследив за его взглядом. Ну, и кто из них после этого контрразведчик?
– Между прочим, оружие, товарищ лейтенант, во время лечения при себе иметь не положено!
– Да какое ж это оружие, товарищ самый главный военврач?! – делано возмутился Гулькин. – Смотрите, какой он ржавый. Так, железяка бесполезная. В траве под забором нашел, вот и решил побаловаться…
– А покажете?
– Что показать? – искренне не понял Александр. – Штык?
– Да сдался мне этот ваш нож! – с улыбкой хмыкнула девушка. – Как вы его бросаете, покажете? Интересно же. Ни разу не видала.
Не найдя, что и ответить, осназовец молча подошел к дереву и с натугой выдернул застрявший клинок. Интересно, это-то ей зачем? Неужели и на самом деле интересно? Странно все как-то. Гм, а как она его вообще в этом углу нашла? Следила, что ли? Да нет, глупости, к чему бы? Вот делать ей больше нечего, честное слово…
Провернув в ладони штык, перехватил за лезвие и расслабленно опустил руку вдоль туловища. Сделал несколько шагов и, не оборачиваясь, буркнул – ситуация, с его точки зрения, становилась все более непонятной. Если их кто сейчас заметит, объясняйся потом, что да почему.
– Скажите, когда бросать.
– А вот прямо сейчас… давайте! – азартно скомандовала Ольга.
Резко развернувшись, Сашка дернул рукой, метнув клинок из нижней позиции. Глухой стук – и воткнувшийся в дерево штык замер, слегка подрагивая. Девушка восхищенно выдохнула:
– Ух ты… Первый раз такое вживую вижу. А в немца вы так же метко попадете?
– Попаду, коль нужно будет, куда ж денусь, – угрюмо согласился Гулькин, выдергивая клинок и пряча его в дупло.
– Какой вы молодец, товарищ лейтенант! Р-раз – и в цель! Ну что, пойдемте в палату?
Пожав плечами, Александр потопал в сторону госпитального корпуса. Медсестра пристроилась рядом, порой бросая на него быстрые взгляды снизу вверх – ростом она была почти на голову ниже осназовца. Несколько секунд девушка молчала, а затем… затем произнесла то, чего он, пожалуй, ожидал меньше всего:
– Товарищ лейтенант, вы меня простите, но можно личный вопрос? Всего один?
– Э-э, можно, конечно.
– А у вас жена есть? Или невеста?
– Что?! – Сашка настолько опешил, что резко остановился.
– Просто за все время вам всего одно письмо пришло, и то с фронта, я адрес видела, – не глядя на него, глухо произнесла Оля. – Вы не подумайте, я не специально подсматривала, просто письма-то я раненым по палатам разношу. Случайно внимание обратила. Только вы это, если не хотите, так не отвечайте, – неожиданно зачастила она. – И вообще, забудьте, не интересует меня это и не интересовало никогда! Извините, глупость сморозила, теперь стыдно. Все, давайте в палату, и на этом все.
Встряхнув головой, медсестричка решительно двинулась вперед. Да так, что Гулькин, несмотря на выздоравливающую ногу, догнал ее только через пару метров:
– Оля, погоди. Да погоди ты, ну! Нету у меня ни жены, ни невесты и не было никогда. Не сподобился, сначала служба на границе, потом война. Я ответил?
– Ответили, – не останавливаясь и по-прежнему не глядя на него, едва слышно пробормотала та.
– Только это, Оль… а зачем спрашивала-то? У тебя же вроде жених имеется?
На этот раз девушка остановилась. Помолчав, медленно обернулась, встретившись с лейтенантом взглядом:
– Был жених, Федором звали. Погиб в сорок втором где-то под Москвой. Хотите спросить, зачем такие слухи распускаю? Так люди-то разные бывают, сами ведь знаете. Как увидят смазливую мордашку, так и норовят под халат залезть… впрочем, неважно это. А почему спрашивала? – она снова помолчала.
И, собравшись с духом, выпалила, густо покраснев:
– Затем, что дурак вы, товарищ лейтенант, каких еще поискать! Ничего вокруг себя не видите и никого! Нравитесь вы мне, вот и весь сказ! Как впервые вас увидела, так и…
Внезапно хлопнув себя ладошкой по губам, она торопливо отвернулась, судя по заблестевшим глазам, едва не расплакавшись:
– Вот же дура, что такое несу?! Идиотка! Все, не было ничего, забудьте!
– Оля, я…
– Забудьте, сказала! Немедленно! Ничего я вам не говорила, ни единого словечка! Послышалось вам!
И побежала, по-женски отмахивая руками, в сторону главного корпуса, оставив Александра буквально с раскрытым ртом переваривать неожиданную информацию…

Глава 17

Воронежский фронт. Конец июня 1943 года 

– Глянь, командир, какая силища прет! Скоро погоним фрица обратно, точно говорю! Чую, снова с нашими старыми знакомцами пересечемся, с теми, что с «крылышками» на рукаве ходят. Недаром же нас сюда в спешном порядке отправили, да и не только нас. Будет чем заняться, к гадалке не ходи. Ну, согласен, Сашка?
– Понятное дело, – меланхолично согласился с Паршиным лейтенант и, не скрываясь, шумно зевнул. Впрочем, в гуле десятков танковых дизелей и лязге гусениц этого все равно никто не мог услышать. Мимо запыленного по самую кабину «захара» как раз шла очередная танковая колонна. В целях маскировки войска перебазировались в темное время суток, из-за чего дороги ночами были забиты бронетехникой, артиллерией и пехотой, в основном по старинке топавшей ножками. Хотя какая там ночь? Скорее, рукотворные сумерки, сизые от выхлопных газов и пыли, пронизанные узенькими лучиками фар, искрами не сгоревшей до конца солярки и алыми глазками габаритных кормовых огней. Пытаться вклиниться в эту многотонную стальную змею на хлипком грузовичке казалось сущим безумством. Мехводы устали, заснет кто ненароком да тормознет, а идущий следом вовремя газ не сбросит – и расплющит в блин. Приходилось пережидать.
– Вот только мы из-за этой силищи никак до места не доберемся, все время кого-то вперед пропускаем. Нужно было днем ехать, за одиночной машиной фрицевские летуны вряд ли станут гоняться, сейчас не сорок первый на дворе.
– Да ладно тебе, Саш, доедем, куда денемся! – не согласился товарищ, усаживаясь рядом с Гулькиным на мешки с отстиранной военной формой – попутный грузовик подобрал четверых смершевцев неподалеку от банно-прачечного отряда. Повезло, кстати, поскольку ехали с поистине царским комфортом, вольготно разместившись на мягком. Вези «захар» боеприпасы или еще какое армейское добро, все задницы б отбили, по таким-то дорогам…
Серега Максимов с новеньким, младшим лейтенантом Васютиным, приданным их группе в последний момент, в разговоре не участвовали по самой что ни на есть банальной причине – оба бойца сейчас спали. Сашке же спать особо не хотелось, спасибо проведенным в госпитале месяцам. Вроде и будят рано, а все одно выспался, казалось, на годы вперед. А Костя Паршин? Ну, вот такой уж он, видимо, человек… неугомонный.
– Немцы ведь тоже не дураки, тоже чего-то свое планируют, – продолжил меж тем товарищ, наклонив к Александру голову, чтобы не орать. – Помнишь, нам доводили – операция «Цитадель» называется? Так что ихних разведгрупп по окрестностям будет бродить как грязи. А мы их, соответственно, будем на ноль перемножать. Вот ты как думаешь, Саш, у кого сейчас сил больше? Я считаю, однозначно у нас. Нет у фрица шансов. Вообще нету, ни единого. В Сталинграде мы им морду набили? Еще как набили. Летом, правда, всякое бывало, ну да то дело прошлое. Зато сейчас окончательно придавим. А уж там и до Берлина дойдем. А?
Александр тяжело вздохнул – про себя, разумеется. Вот только хотел про Оленьку подумать – так нет, Костяна именно сейчас на разговор пробило. Теперь все равно быстро не отстанет, так что придется поддерживать разговор. Да еще и про немецкие планы, блин! Будто они этими самыми планами с самого июня сорок первого по горло не насытились…
– Слушай, Кость, ты чего от меня вообще услышать хочешь? Что мы победим? Понятное дело, победим. Переломим мы им хребет, тут и гадать нечего, скорее всего, именно сейчас, плюс-минус месяц, и переломим. Назад погоним? Тоже без вариантов. Так погоним, что они и оглядываться успевать не будут, чтобы не споткнуться ненароком. Вот только вряд ли до Берлина раньше следующей весны доберемся – позже, скорее.
– Думаешь? – перекрикивая шум танковых движков, усомнился в самое ухо товарищ.
– А ты на карту на досуге глянь, – фыркнул Гулькин, поудобнее устраиваясь на баулах с «х/б» «б/у». – Я, пока в госпитале бока отлеживал, хорошо карту Европы изучил. Времени у меня было много, а заняться нечем. Линейки, правда, под рукой не имелось, так что я так, навскидку. Вот и прикинул – допинаем мы фашиста до бывшей границы – и что? Останавливаться? Вот уж хренушки, добивать нужно, так, чтобы и камня на камне от того Третьего рейха не осталось. Чтобы на сотни лет вперед даже воспоминаний не было! А как добивать? Напрямки, лишь бы до ихнего сраного Берлина дойти? Не вариант, на Гитлера вся эта самая якобы порабощенная Европа в три смены пашет, танки строит, боеприпасы им изготавливает, продуктами снабжает. Так что придется нам, товарищ младший лейтенант, хошь не хошь, а от фрица их освобождать. Но только не торопясь, сберегая бойцов и технику. Постепенно. Вот как-то так я примерно и маракую.
Паршин на несколько минут замолчал, обдумывая услышанное. Задумчиво хмыкнул:
– Эк ты завернул, чисто товарищ комиссар… ну, в смысле, замполит. Мудрено.
– Да чего там мудреного-то, Костя? Все и так ясно-понятно, на поверхности, можно сказать, лежит! Кто, кроме нас, фрица окончательно дожмет? Союзнички, которые все второй фронт открыть не сподобятся? Ага, вот прямо сейчас. Нет, за танки с самолетами, ГСМ да тушенку и все такое прочее им, конечно, спасибо. Хоть и не задарма помогают, но все одно спасибо. Вот только поверь, они все силы приложат, чтобы исключительно к шапочному разбору подоспеть. Ослабим фрица, со своей земли выгоним – тогда они и подсуетятся. Но не раньше, верно говорю. Так что сами, все сами. Справимся, не переживай, силенок хватит. Да и не впервой нам, бывали уже в истории моменты…
– Слушай, Саш, коль мы про это поговорили, можно еще вопрос?
– Про Олю? – переспросил Александр, с ухмылкой глядя на смутившегося товарища. Ага, похоже, в самую точку попал. – Не можно. Нормально у нас с ней все, третьего дня как раз письмо получил. Будет время – отпишусь. А для себя я так решил: если выживу, тут же женюсь, без вариантов. Но не сейчас, а после победы. Работа у нас опасная, так что незачем девчонку зря обнадеживать и загодя вдовой делать. И на этом все.
– Ну, все так все… – обиженно засопел младлей. – Я ж по-дружески спросить хотел, чего ты сразу как неродной?
– Так я по-дружески и ответил. Но тему закрываем. Будет чего важного, сразу сообщу.
Грузовик едва заметно качнулся – привставший на ступеньку кабины шофер заглянул в кузов, прервав разговор:
– Товарищи командиры, вы туточки все, на месте? Полный комплект? Танкисты прошли, можно трогаться, пока следующие не догнали. Иначе снова станем чужую пыль глотать. Так чего, поехали, что ли? Можно?
– Поехали, сержант, – кивнул Паршин. И негромко пробормотал, обращаясь к Гулькину: – Полный-то полный, да только никакой не полный…
– Не трави душу, Кость, очень прошу! Лучше скажи, ты, когда меня после того взрыва тащил, точно Витькиного тела не видел?
– Так рассказывал уже, – поморщился товарищ, вздыхая. – Как тебя в лес оттащил, сразу обратно рванул. Думал Витю найти, пусть даже мертвого. Не добежал только, снова ахнуло, примерно там, где они с фрицем и лежали. Вот я обратно и повернул. До сих пор себя виню, что точно не проверил. Осуждаешь?
– Дурак, что ли? С чего бы вдруг?! Все ты правильно сделал, иначе не одного, а двоих бы потеряли. Это я тебе как старший по званию и командир группы заявляю, заруби на носу! Забыл, чему нас учили? И вообще, это я просто так спросил, уж больно Витьку жаль. Хотя не такой он человек, чтобы так запросто сгинуть. Глядишь, и сыщется еще. Меня в госпиталь отправили, вас почти сразу на новое место перевели, вот мы и потерялись…
– Конечно, найдется, Саш, я и не сомневаюсь! – торопливо согласился, отведя взгляд, Паршин. – На войне и не такие чудеса случаются…

Ретроспектива. Март 1943 года 

–  Значит, вы утверждаете, что являетесь простым красноармейцем, пехотинцем? Хорошо, допустим, что это и на самом деле так. Хотя мне абсолютно непонятно, что простой пехотинец мог делать за линией фронта, рядом с позициями наших войск, по которым вели огонь русские артиллеристы. При этом вы были одеты в маскировочный халат, подобные которым используют ваши разведчики. Кроме того, рядом обнаружили тело погибшего немецкого солдата из состава разведывательной группы, это установлено абсолютно точно. Его оружие оказалось разряжено, что позволяет сделать вывод о том, что он был захвачен вами в плен. Согласитесь, все это никак не может оказаться простым совпадением? Между прочим, когда вас принесли, вы находились без сознания из-за ранения и контузии. Мы оказали вам помощь, обработали раны и перевязали, чем спасли жизнь. Цените это. Итак, повторяю вопрос – вы сотрудник советской разведки? Контрразведки?
Ведущий допрос абверовец неплохо говорил по-русски. И все же произношение, акцент и построение фраз однозначно выдавали, что этот язык для него – не родной. Но он очень старался. Практически из кожи лез, сука.
– Нет, господин офицер, – с трудом разлепив спекшиеся от крови губы, глухо пробормотал Карпышев. – Вы ошибаетесь. Я простой пехотинец. Что касается маскхалатов, то у вас устаревшие данные. В зимнее время нам их тоже выдают, уже не первый год. Странно, что вы подобного не знаете.
– Относительно маскхалатов я с вами, пожалуй, соглашусь. Разумеется, мне это известно. Но насчет всего остального? Печально, что вы не хотите говорить правду. Весьма печально, – повторил немец, осторожно присаживаясь на край табурета. Протянув руку, он сжал цепкими пальцами подбородок пленного, приподняв Витьке голову:
– Вы ведь понимаете, что пощады не будет? Не станете отвечать на мои вопросы – умрете. В муках. Вас станут бить. Сильно и больно, возможно, до смерти. И вы все равно расскажете то, что я хочу узнать.
– Как?
– Что «как»? – гитлеровец непонимающе нахмурил лоб, видимо, решив, что на этот раз знание языка его подвело.
– Говорю, коль до смерти забьете, как я тогда расскажу? Мертвые не шибко разговорчивые, я уж повидал. Почему-то все больше молчат, заразы эдакие.
– Шутите? – акцент в голосе обер-лейтенанта – звание Витя определил сразу же, но вида, разумеется, не подал, продолжая называть того «господином офицером», – стал куда заметнее. Значит, волнуется, мразь. Уже хорошо, все равно не спастись, так хоть разозлит напоследок. Покуражится. – Это хорошо, значит, вы вполне в здравом разуме… э-э… уме. Хотите что-то сказать?
– Не-а, – Карпышев пожалел, что сидит на табуретке, ему б стул, сейчас бы на спинку откинуться, эдак расслабленно-пренебрежительно. Да и застывший позади верзила с лицом, не обезображенным особым интеллектом, напрягает. Похоже, прав фриц, сейчас станут бить.
– Жаль. Нет, мне правда искренне жаль. Может, все-таки передумаете? Нет? Ну, я так и думал…
Смерив пленного исполненным чуть ли не искреннего сочувствия взглядом, немец прокаркал на родном языке:
– Густав, поработай. Только аккуратно, он контужен, не перестарайся. Этот кадр нужен мне живым. Вряд ли он расколется прямо сейчас, чувствую, придется отправлять господину майору. И дорогу он должен перенести в любом случае! Если сдохнет в руках у Шульца, это уже не наши проблемы.
«А хорошо все ж таки понимать язык противника, – хмыкнул про себя осназовец. – Хоть знаешь, чего тебя ждет. А вот про дорогу – это интересно. Спасибо, фриц. Возможно, и будет шанс сбежать. Пусть мизерный, но шанс. Если здесь останусь, забьют, суки».
И расслабился, готовясь.
Долго ждать не пришлось: мощный удар в ухо, и без того едва слышащее после вчерашнего артобстрела, швырнул его на пол. Потом… потом было очень больно. Минуты с три, может, больше – время Карпышев перестал ощущать практически сразу.
В себя Витька пришел на знакомом табурете – как именно он туда попал, осназовец просто не помнил. Ватник на плечах и груди оказался мокрым, как и волосы, и лицо, на полу – здоровенная грязная лужа со следами рвоты. Значит, его еще и стошнило, то ли от контузии, то ли из-за ударов. А вон и ведерко стоит, из которого его водицей отливали, чтобы в чувство привести.
– Продолжим. Вы по-прежнему настаиваете, что простой пехотинец? Будете молчать?
– Б… ду… – Витька длинно сплюнул между коленей. Ну, как сплюнул? Скорее, выпихнул изо рта вязкий алый комок из слюны и крови. – П… шел н… хер, м… дак… Я – прс… т красн… ц. От… цеп… сь, мраз…
Обер-лейтенант притворно вздохнул:
– Очень зря. Не мучайте себя. Просто расскажите, кто вы такой на самом деле, – и все закончится. Имя, фамилия, звание, место службы, с каким заданием находились на передовой, где остальная группа. Вам окажут помощь, я даже попрошу вколоть обезболивающее. У нас есть хорошие препараты, поверьте! После этого отправим вас в лазарет. Подумайте, я не вожусь так с каждым пленным. Ну, решайте?
Карпышев промолчал. Не из-за особого геройства – просто не хотелось лишний раз шевелить разбитыми губами. И без того больно, куда уж там говорить? Да и о чем? Что хотел – сказал, а коль фашист его не понял – его фашистские проблемы… А вот за вопрос «Где остальная группа?» еще раз тебе спасибо, фриц! Danke schön, как говорится! Теперь он точно знает, что ребята ушли живыми. Отлично! А он сам? Да какая, в принципе, разница? Видать, судьба такая…
– Густав, скажи водителю, чтобы готовил машину. Выезжайте немедленно, не вижу смысла и дальше терять время. Дальше пусть Шульц сам разбирается, русские диверсанты – его тема. И надень на него наручники, хотя в подобном состоянии он и без оружия вполне безопасен. Выполняй.
– Герр обер-лейтенант, вы действительно уверены, что он именно разведчик? – не удержался от комментария мордоворот. – Мало ли кого могли притащить с передовой? После того артналета там все перемешало. Когда русские пристрелялись, они больше получаса забрасывали наши позиции снарядами. Там было сущее месиво, живого места не осталось, вы ведь и сами помните.
– Уверен, в том-то и дело, – упрямо мотнул головой абверовец. – Их группе просто не повезло попасть под собственную же пристрелку. Чувствую, от него еще будет толк, нужно только найти верный подход. У нас не вышло, но и времени нет, сам знаешь, где мне нужно быть утром. Он – не тот, за кого пытается себя выдать, в этом я абсолютно убежден! Так что майор нам еще спасибо скажет. Но по дороге будь повнимательней, никогда не знаешь, чего еще можно ожидать от этих фанатиков. Все, довольно болтать, распорядись насчет автомобиля и выезжай!
«Дурак ты, герр лейтенант, – вяло подумал Витька. Мысли ворочались в гудящей голове неохотно, словно мухи в густом киселе. Контузия сама по себе редкостная гадость, а ежели тебе еще и морду кулаками подрихтовали, то и подавно. – Я сам себе оружие. И браслеты мне твои тоже ни разу не помеха, учили снимать. Все равно сбегу. Или погибну, но живым хрен довезете. Однозначно…»

Март 1943 года, несколькими днями спустя 

–  Ну чего тебе, старшина? Что за спешка такая? – раздраженно бросил лейтенант Степкин. У ротного со вчерашнего вечера отчаянно болела голова, да еще и старая рана в предчувствии промозглой мартовской оттепели разнылась, что тоже не добавляло ни настроения, ни оптимизма. – Давай скоренько выкладывай, некогда мне.
– Есть, тарщ лейтенант, – козырнул пехотинец. – Тут вон какое дело – вы ж на вечер помывку назначили, вот я бойцов в лес по дрова и определил. Ну, чтобы баньку как следует протопить и местных при этом не обижать…
– Старшина, – слегка повысил голос лейтенант, поморщившись от кольнувшей в виске боли. – Сказал же, коротко! Мне твои дрова до одного места.
– Ну, ежели коротко, то притащили они оттуда… не пойми кого. Страшный, едва на человека похож – худой, оборванный, в кровище весь, лицо все побито да поморожено шибко. Одет в немецкую фрицевскую шинель, а под ней – наша форма, гимнастерка красноармейская, фуфайка да штаны стеганые. При себе имел автомат и пистолет, тоже, значится, германские. Говорит, что из плена бежал да несколько дней лесами к нам добирался.
– Окруженец, что ли? – хмыкнул Степкин. – Так вроде неоткуда ему тут взяться? А еще чего рассказывает?
– Да почти что и ничего. Контуженный он, видать, заикается немного. Фамилии не называет, требует срочно отвести в особый отдел или позвать к нему особиста. Мол, это очень важно. Вот я к вам и побег поскорее. А дальше уж вам решать, что с ним делать. Только слабый он, пока шел, еще держался, а как в тепло попал – я его сразу в нашу избу определил, отогреваться, – так и развезло. На лавку боком повалился – и готов. То ли спит, то ли сознание потерял. Оружие, понятно, я отобрал, да он и не сопротивлялся, сам отдал.
– Пошли, – решительно махнул рукой ротный, сдергивая с крюка в сенцах полушубок и ушанку. – Поглядим, кто там к нам из лесу вышел в сильный мороз. Если и на самом деле что-то важное, телефонирую особистам, пусть забирают. А у меня лишнего транспорта в наличии не имеется, сам знаешь. Санинструктора позвал?
– Виноват, не подумал, – понурился красноармеец.
– Так сбегай и приведи, пусть осмотрит. Мухой, старшина! Одна нога здесь, другая тоже. А дорогу я уж как-нибудь и сам найду.
Привести раненого в чувство оказалось не так просто. Пока не прибежала санинструктор Валечка и не сунула ему под нос ватку с нашатырным спиртом, он так и лежал неподвижно на лавке, не реагируя ни на слова, ни на осторожные похлопывания по плечу. А трясти сильнее Степкин не решился: старшина не ошибся, выглядел тот… не очень. Хреново, откровенно говоря, выглядел. Грязное осунувшееся лицо, перемазанное давно засохшей кровью, носило явные следы побоев. Сквозь спекшиеся, обмороженные губы прорывалось неровное, свистящее дыхание – судя по видневшейся в расстегнутом ватнике повязке, у человека были сломаны ребра. Пальцы на руках тоже слегка поморожены, к счастью, не сильно – в подобном лейтенант еще с зимы сорок второго разбирался. Если срочно оказать помощь, еще можно спасти, не придется ампутировать.
В какой-то миг лейтенант откровенно поразился: как он в таком состоянии вообще выжил на морозе в заснеженном лесу?! И неважно, что на календаре март: морозит пока что вполне по-февральски. А ведь пехотинцы его не в сугробе нашли, не сидящим под деревом – он САМ шел, причем вполне целенаправленно…
Пока Валентина, жалостливо охая, возилась с раненым, Степкин, выйдя на крыльцо перекурить, бегло просмотрел найденные при нем вещи. Помимо оружия незнакомец имел при себе фрицевский планшет рыжей кожи с какими-то бумагами внутри (немецкого лейтенант не знал, только несколько обязательных фраз, так что в содержание не вдавался), бензиновую зажигалку и практически пустую флягу с остатками шнапса на донышке. И то и другое, разумеется, тоже немецкое. Собственно говоря, кроме исподнего, гимнастерки, ватного комплекта, валенок и ушанки, ничего отечественного на нем не было. Даже поясной ремень – и тот трофейный, причем явно офицерский.
Да, старшина прав, странный он какой-то, непонятный. На обычного окруженца как-то не шибко похож. Нужно звонить в контрразведку – определенно их кадр. Главное, чтобы Кравченко, особист их, на месте оказался. Но первым делом – медпомощь, иначе не довезут.
Из скрипнувшей двери выглянула санинструктор:
– Товарищ лейтенант, зайдите, пожалуйста!
– Иду, Валечка, – щелчком выбросив окурок, ротный захлопнул планшет и торопливо вернулся в избу.
– Раненый пришел в себя, можете поговорить. Но имейте в виду, он крайне слаб. Пожалуйста, недолго. Если не отправить его в госпиталь в течение буквально нескольких часов, скорее всего, умрет. Я пока сумку соберу, а вы попробуйте с ним пообщаться. Его Виктором зовут. Или Виталием – я не расслышала, голос больно невнятный.
– Это он тебе сам сказал?
– Да. Товарищ лейтенант, прошу вас, не теряйте времени! У него остались считаные часы!
Степкин склонился над раненым:
– Вы меня слышите? Кто вы такой?
Несколько секунд взгляд незнакомца бессмысленно плавал из стороны в сторону, нащупывая глаза лейтенанта. Наконец, почерневшие губы тронула едва заметная улыбка:
– Лейтенант… не представляйся, это… не важно. Просто запоминай… меня зовут Виктор Карпышев… особый отдел фронта. Сержант государственной… безопасности. Срочно свяжись с… моими товарищами, сообщи, что жив…
Больше он ничего произнести не успел, снова потеряв сознание…